Книга Домовой, ведьма и её зверь, страница 107 – Наталья Шапа

* * *

К полудню к дому начали подходить люди.

Не толпой, не шумно, не так, как приходят обвинять или требовать. Осторожно. По одному, по двое. Кто с кувшином молока, кто с корзинкой яиц, кто просто с неловким вопросом — не нужно ли чего.

Зоря сначала встретила это настороженно.

Почти жёстко. После всего, что она уже успела повидать от деревни, принимать благодарность было даже страннее, чем сносить ненависть. В злобе люди хотя бы были предсказуемы. В благодарности — нет. Но постепенно двор стал наполняться другой тишиной. Не враждебной. Смущённой. Тёплой.

Одна баба принесла творог и так быстро сунула его Кузьме в лапы, будто боялась передумать.

Старик из дальнего конца улицы молча оставил на пороге мешочек с овсом и только шапкой кивнул.

Девчонка лет двенадцати приволокла связку лука и, краснея, сказала, что мама велела передать: корова встала и ест.

Зоря только кивнула. Но каждый такой кивок почему-то снимал с груди по одной невидимой тяжёлой нитке. Кузьма же принимал всё как законный распорядитель мира.

— Ставь сюда. Нет, не на край, ты что, ослеп? Яйца отдельно. Молоко в тень. А творог вообще мне. То есть нам. Конечно, нам.

— Совсем обнаглел, — заметил Яр, наблюдая за этим с лавки.

— Нет, — гордо ответил домовой. — Я просто наконец-то живу так, как заслуживаю.

Зоря, проходя мимо с корзинкой трав, всё-таки фыркнула. И в этот момент во двор вошёл человек, от которого смех умер сразу. Отец Мирона. Она узнала его ещё до того, как он поднял голову. По тяжёлой походке. По ширине плеч. По тому, как он держал в руке шапку, сминая её пальцами почти до бесформенности.

За эти дни он как будто резко постарел.

Лицо осунулось. Щёки ввалились. Борода, и раньше с проседью, теперь казалась почти серой.

И главное — взгляд. Не злой, как в день похорон. Не пьяный от горя и ярости. А потухший. Такой бывает у людей, которые за одну неделю прожили внутри себя слишком много всего и вышли из этого на десять лет старше.

Он остановился у калитки. Не вошёл сразу. Словно сам не был уверен, имеет ли право. Во дворе стало тихо. Кузьма, до этого мгновение назад готовый спорить с молочницей о качестве сметаны, прижал лапки к груди и застыл на крыльце.

Яр медленно выпрямился на лавке. Зоря поставила корзинку на землю и посмотрела на мужчину прямо. Он сглотнул. Один раз. Тяжело. Потом шагнул внутрь двора.

— Зоряна, — сказал он хрипло.

Его голос был совсем не тот, каким он кричал тогда. Тогда в нём была ярость, тупая, рвущаяся наружу, удобная в своей слепоте. Сейчас — только усталость и стыд.

Зоря молчала. Он сжал шапку ещё сильнее.

— Я... поговорить пришёл.

— Говори, — сказала она спокойно.

Он на миг отвёл глаза. Потом снова посмотрел на неё. И именно это было труднее всего — видеть, как взрослому, сильному мужику тяжело заставить себя выговорить нужное.

— Я тогда... на тебя накричал, — сказал он. — И потом тоже. Говорил, что ты виновата. Что сына моего не уберегла. Что это из-за тебя. Что... — Он осёкся, будто сами эти слова теперь жгли ему рот. — Не должен был.

Зоря слушала молча. Лицо её оставалось спокойным. Только сердце почему-то стукнуло сильнее. Потому что в деревне к ней привыкли или требовать, или бояться. Просить прощения — нет.

— Не ты его в воду толкнула, — продолжил отец Мирона. — Не ты смерть на него звала. А я... с горя будто умом тронулся. Хотел хоть на кого-то это скинуть. На тебя удобнее было. Ты одна. Ты сильная. На сильных всегда проще вину валить.