Книга Домовой, ведьма и её зверь, страница 132 – Наталья Шапа

— Сказал, — повторил он, — что если эта дрянь старее Марьи, то искать надо не только у реки.

Зоря почувствовала, как внутри всё подбирается.

— Ты что-то знаешь?

Матвей долго молчал, будто решал, стоит ли вообще открывать рот. Потом покосился на людей, на хлев, на землю, где только что ползала тьма, и сказал:

— Тут не при всех.

На это тут же возмутился Прохор:

— А при ком ещё? У меня во дворе нечисть была!

— Вот именно потому и не при всех, — отрезал старик неожиданно твёрдо. — Если хочешь дальше жить в своём дворе, помолчи и дай сказать тем, кто понять сможет.

Зоря выпрямилась.

— Где?

— У Марфы, — сказал дед. — У неё язык длинный, зато память ещё длиннее. А у меня одному говорить уже сил нет.

Яр посмотрел на Зорю.

— Идём?

Она оглянулась на двор. На встряхнувшуюся, но всё ещё безумную корову. На мёртвого телёнка. На потемневшую у стены траву.

— Сначала запечатаю место, — сказала она. — Потом идём.

Это заняло ещё около четверти часа. Зоря замкнула двор в грубую, но крепкую защиту, велела вбить подкову над воротами, повесить у двери пучок полыни и до заката никого не выпускать к хлеву. Прохор кивал так усердно, будто от этого зависело, поверит ли защита в его послушание.

Когда они с Яром вышли за ворота, улица уже ожила сильнее, но не обычной жизнью, а тревожным ожиданием. Люди смотрели из окон, из-за заборов, из дверей. Никто не подходил близко, но провожали их взглядами так, будто Зоря несла с собой единственный ответ на все вопросы.

Она шла быстро. Слишком быстро для усталости, что уже поднималась в теле. Яр молча держался рядом. Несколько раз он явно хотел что-то сказать, но не начинал. И только когда они свернули на тропку к Марфиной избе, он всё-таки произнёс:

— У тебя рука ледяная.

Зоря даже не обернулась.

— И что?

— И мне это не нравится.

— Мне тоже много чего не нравится.

— Зоря.

Она остановилась так резко, что сухая трава шевельнулась у подола.

— Что? — спросила она и тут же поняла, что спрашивает слишком резко не потому, что сердится, а потому, что устала и боится услышать в его голосе то самое беспокойство, которому сейчас не место.

Яр посмотрел на неё спокойно. Как всегда, слишком спокойно для человека, которому недавно было велено сидеть дома.

— Я не спорю, — сказал он. — Но если тебе станет хуже, я должен это знать не последним.

Зоря отвела взгляд.

Слова были простые.

И потому ударили сильнее.

— Не станет, — сказала она.

Он ничего не ответил, и это молчание сказало ей, что он не поверил.

Марфа встретила их ещё у калитки. Вид у неё был такой, будто она и не отходила от окна с тех пор, как по деревне пошёл первый крик. Платок съехал на затылок, руки в муке, лицо встревоженное, но собранное.

— Ну? — спросила она сразу. — Чего там?

— Плохо, — ответила Зоря. — И будет хуже, если вы с Матвеем не расскажете всё, что знаете.

Марфа посмотрела на неё внимательно, потом на Яра, потом заметила, видимо, по их лицам, что времени на обычные деревенские отговорки нет.

— Заходите, — сказала она коротко.

В избе у Марфы пахло тестом, луком и сушёными грибами. На столе лежала недолепленная лепёшка, и Зоря почему-то особенно остро почувствовала, как ненормально всё это выглядит рядом с тьмой, ползущей по дворам. Но, может, именно так и должно быть: пока одни вещи умирают, другие упрямо остаются живыми.