Книга Домовой, ведьма и её зверь, страница 145 – Наталья Шапа

— Слушайте меня внимательно, — сказала она, и её голос сразу стал тем самым голосом, который слышат на обрядах и стараются не перебивать. — Когда я начну, никто не зовёт по имени тех, кого услышит. Никто не выходит из круга света. Что бы ни показалось у воды, у дерева или за спиной — вы стоите и молчите. Если кто-то сорвётся, мне придётся выбирать между ним и всем остальным. И я не обещаю, что выберу его.

После этих слов люди зашевелились тревожно, но никто не возразил.

Староста спросил сипло:

— А если оно заговорит?

— Оно заговорит, — сказала Зоря. — Вопрос не в этом. Вопрос в том, хватит ли у вас ума не отвечать.

Марфа крепче сжала свечу.

Матвей стоял, опираясь на палку, с таким лицом, будто уже заранее готов был принять всё, что выйдет из воды, и не отвернуться больше ни разу в жизни.

Зоря положила белое полотно на сырую землю у корней ивы. Поверх полотна положила гребень. Рядом — нож, рубаху Мирона, хлеб, соль и свёрток с домашним углём. Затем поставила четыре свечи по сторонам света, а пятую — ту, что была зажжена от домашнего огня, — в середину, возле гребня.

Когда она её зажгла, пламя дрогнуло, но не погасло. Напротив, вдруг стало удивительно ровным. На мгновение Зоре показалось, что у самой земли свет вокруг свечи сделался теплее, почти золотым, будто дом и правда пришёл с ними к реке хотя бы маленькой своей частью.

Кузьма был прав.

Она выпрямилась и начала чертить круг. Не замкнутый полностью — а такой, где был оставлен один проход к воде. Не для живых. Для той, кого собирались звать.

Пока нож шёл по сырой земле, люди за спиной молчали так тихо, что слышно было, как капает вода с ивовых ветвей. Где-то вдалеке ухнула птица. Река ответила тяжёлым, глухим плеском.

Когда круг был готов, Зоря встала у его края и повернулась к Матвею.

— Ты скажешь первым.

Старик вздрогнул, будто и ждал этого, и всё равно надеялся, что не придётся.

— Что?

— Правду, — ответила она. — Не всю жизнь. Только главное. Громко. Так, чтобы река услышала.

Матвей посмотрел на чёрную воду, потом на гребень на белом полотне, потом на свои руки.

— Я видел, — произнёс он сначала слишком тихо.

— Громче, — сказала Зоря.

Он набрал воздух.

— Я видел, как Марью тащили к реке связанной! Видел, как её живую столкнули в воду! И промолчал!

Последние два слова прозвучали уже не просто громко, а почти с надрывом. От этого по воде пошла рябь, хотя ветер не поднялся.

В толпе кто-то тихо заплакал.

Зоря сказала:

— Ещё.

Матвей сжал палку так, будто она могла удержать его на ногах.

— Я знал, что её обидели прежде! И тоже молчал! Из страха! Из трусости! Из удобства! И этим отдал её смерти второй раз!

По реке прошёл второй круг. На этот раз свечи качнулись все разом. Зоря повернулась к людям.

— Кто ещё знал, — сказала она, — говорит сейчас. Не шёпотом. Не мне. Ей.

Несколько секунд никто не двигался.

Потом Марфа шагнула вперёд. Лицо у неё было мокрое, то ли от слёз, то ли от речной сырости.

— Я знала, что она пришла избитая, — сказала она. — Видела! И не пошла с ней до конца... Не встала рядом, когда надо было. Я жила дальше, будто этого хватит...

Старуха с красными руками, та самая, что раньше спрашивала про месть, вдруг тоже шагнула ближе и сказала дрожащим голосом, что её покойный муж тогда приходил домой и говорил, будто Марью лучше бы отправить из деревни до беды, а она это слышала и молчала. Потом ещё одна женщина призналась, что плевала Марье вслед. Потом мужчина с рыжей бородой глухо сказал, что его отец был среди тех, кто смеялся, когда ту называли гулящей, и он сам много лет повторял это как правду, не зная даже, что именно повторяет.