Книга Подари мне второй шанс, страница 87 – Майарана Мистеру

Он молчал. Я досказала остальное сама, раз уж пошло, сжато и по порядку, как когда-то докладывала ему про обозы. Про первый день Привития и пустое запястье. Про то, как выбирала между бегством и свадьбой и почему выбрала свадьбу. Про письмо в кованый ящик, про плащ служанки, про суд. Он не перебивал. Один раз, когда я дошла до слов Корнелии про убийство, у него дёрнулась щека, и это было всё его участие, если не смотреть на руки. На руки я старалась не смотреть.

Когда я замолчала, часы в углу пробили два.

— Кто ещё знает? — спросил он.

— Никто.

— Наместник?

— Отец не знает и не узнает. — Тут я выпрямилась. — Он спасён, и ему довольно. Узнай он, что дочь умирала на полу с перерезанным горлом, он не доживёт свои годы, он их промучается. Это моё условие, если я вправе ставить условия.

— Вправе, — сказал он.

И кивнул.

А потом что-то изменилось.

Не могу объяснить, как я это почувствовала. Разговор кончился, вопросы вышли все, и в тишине, которая осталась, стало слышно другое. Его дыхание, слишком мерное, чтобы быть спокойным. Жар, который шёл от него через стол, как от открытой печной дверцы. Он стоял, опираясь пальцами о столешницу, неподвижный от усилия, и я вспомнила слова Марты. Неделю так может. Или две.

— Поздно, — сказал он. — Иди спать.

Второй раз за день меня отсылали из этого кабинета. Утром я убежала, подхватив мокрые юбки.

Я встала. Постояла. И не пошла к двери.

Я обошла стол и остановилась перед ним, близко, так, что жар охватил меня всю, от лица до колен. Вблизи было видно, чего ему стоит это состояние. Испарина у виска. Судорога в челюсти. Чернота в глазах, живая, ходящая, как вода подо льдом.

— Гон, — сказал он. Одно слово, от которого по позвоночнику пробежал озноб. Предупреждение, приказ и последняя дверь, которую он держал для меня открытой.

— Я знаю, — сказала я, не собираясь никуда уходить.

Секунду он ещё держался.

Потом его ладонь легла мне на затылок, горячая, тяжёлая, пальцы ушли в волосы, к самой метке, и он поцеловал меня.

За обе мои жизни он не целовал меня ни разу. Я знала его руки, его жар, его тяжесть, я рожала от него сына, и я понятия не имела, каково это, когда он целует. Теперь узнала. Пол качнулся и поплыл, я вцепилась в его рубашку, чтобы не упасть, а он держал мою голову обеими ладонями и целовал так, будто два года шёл к этому через свои три округа, и ещё год, и ещё жизнь, о которой не знал.

От двери кабинета до его спальни он нёс меня на руках, через тёмный дом, не отрываясь от моих губ, и ни разу не сбился с дороги.

Дальше всё было как буря, которую долго держали на цепи.

Он был голоден так, что у меня темнело в глазах. Свечу у изголовья мы не гасили, она догорела сама, где-то посреди ночи, и я не заметила когда. Шов на моём платье треснул под его рукой, и я усмехнулась в темноте, что на него не напасёшься платьев, а он поймал эту усмешку губами и забрал себе.

Он был везде, жаркий, тяжёлый, нетерпеливый, и всё-таки в этом нетерпении жила выучка. На каждом моём вздохе он замирал, на долю мгновения, слушал, что это за вздох, и продолжал. В ту ночь, два года назад, он замирал дважды, и мне казалось, что вот оно. Теперь оно было. Всю ночь, каждую минуту.

Руки у него были такими же, как я помнила. Грубая кожа на кончиках пальцев, жёсткие ладони, и эти ладони теперь никуда не спешили, будто им отдали в распоряжение всё время мира. От его жара у меня плавились мысли, одна за другой, и я отпускала их без сожаления.