Книга Врачебные хлопоты сударыни-попаданки, страница 22 – Ри Даль

— Сейчас начнётся…

— Он уже здесь…

— Готовятся к чтению…

Все засуетились, стали рассаживаться на стульях и диванах. Мы с Полиной заняли места в третьем ряду, у самого края. Сестра моя вдруг притихла, и я почувствовала, как её пальцы крепко, почти до боли, сжали мою руку. Взгляд Полины был прикован к небольшому возвышению в конце залы, где уже стоял простой столик с лампой и стопкой бумаг. Она даже не смотрела на меня — вся её душа, казалось, уже была там, впереди, в ожидании того, кто вот-вот должен был появиться.

— Поля, — прошептала я, — кто же это? Кого все ждут?

Она словно не услышала и не повернула ко мне лицо, сияющее каким-то особым, благоговейным светом.

В эту самую минуту в зале стало совершенно тихо. А на возвышении появился мужчина.

Я подняла глаза — и сердце моё невольно дрогнуло.

Это было лицо, которое я, казалось, знала. И вместе с тем — не знала вовсе. Я не могла отвести взгляда.

Где я его видела?.. Когда?.. Почему это ощущение узнавания столь острое?..

Я напрягала память, перебирая образы, но всё ускользало, оставляя лишь тревожное чувство, будто разгадка совсем близка — и всё же недостижима.

Рядом Полина по-прежнему держала мою руку, но теперь я ясно чувствовала: она здесь не со мной. Всё её существо было устремлено к нему.

— Поля... — снова позвала я негромко.

— Ах, да, Наденька… — наконец отозвалась сестра. — Это же Достоевский.

Сердце моё остановилось на миг, а потом заколотилось с удвоенной скоростью.

— Достоевский? — вырвалось у меня шёпотом, полным изумления. — Фёдор Михайлович Достоевский? Тот самый?

— Ну конечно! — засмеялась она тихо. — Ты читала его новый роман? «Записки из Мёртвого дома» — это же настоящее откровение! Он принёс ему такую славу… О, Надя, ты увидишь, какой он!

Я не ответила. Я просто повернулась обратно к возвышению, почти прекратив дышать.

Да...Да! Ну, конечно! Я уже видела это лицо!

На портрете, что висел когда-то в школьных классах, в учебниках, на страницах, которые я перечитывала с замиранием сердца. Но здесь, сейчас, оно было совсем иным — живым, одухотворённым, полным той внутренней силы, что не передать никакому художнику. Взрослый мужчина, повидавший жизнь, но вовсе не тот измученный старец лет; черты строгие, но благородные, с высоким лбом мыслителя и глазами…

О, эти глаза! Добрые, светлые, почти прозрачные — и в то же время в них таилась такая глубина страдания, такая боль пережитого, что сердце сжималось от одного их взгляда. Он казался мне одновременно и совершенно новым, и бесконечно знакомым, будто я знала его всю жизнь — и вместе с тем встретила впервые.

Я сидела, не веря собственным глазам. Да. Это был он. Тот самый Достоевский, чьи произведения казались мне когда-то мистическими, непостижимыми и в то же время до боли родными. Тот, кого я обожала в своей прежней жизни, перечитывая страницы за страницами в тишине ночных дежурств. И вот он стоял здесь, передо мной, излучая какую-то огромную, почти осязаемую силу — ауру гения, страдальца и провидца.

От этого осознания меня охватило странное, почти болезненное чувство: восторг, смешанный с потрясением.

Достоевский был здесь. Передо мной. Живой и настоящий. Он поднял глаза, и на секунду наши взоры встретились. Отчего сердце в груди пропустило удар.