Книга Врачебные хлопоты сударыни-попаданки, страница 32 – Ри Даль

— А вот же не далее, как только что, хлопотал я о нуждах Надежды Прокофьевны, — подхватил Вениамин Адольфович. — Известные люди уже осведомлены. Положительное решение, смею надеяться, не за горами.

— Дай Бог, — произнёс Фёдор Михайлович, тихо и проникновенно. — Дай Бог, чтобы всё сложилось. Такие, как вы, Надежда Прокофьевна, — редкость. И Россия не вправе отвергать подобный дар.

Лаврецкий удовлетворённо кивнул.

Мы стояли так несколько мгновений — четверо на заснеженной улице, под холодным петербургским небом. Затем Вениамин Адольфович повернулся к Поле, предлагая ей руку с той непринуждённой галантностью, которая всегда выдавала в нём человека светского и привыкшего повелевать.

— Господа, не будете ли вы возражать, если я украду у вас Аполлинарию Прокофьевну? — спросил он. — Так удачно, что вы подоспели, Фёдор Михайлович. Может быть, вы соблаговолите проводить Надежду Прокофьевну до дома, пока мы с Аполлинарией Прокофьевной... пообщаемся. Да, пообщаемся.

Полина слегка вздёрнула бровь, но промолчала. Взгляд её, брошенный на меня в последний миг, был полон вопросов — острых, недоумевающих и, как мне показалось, не самых добрых. В нём мелькнуло что-то похожее на ревность, смешанную с удивлением и лёгкой обидой. Я же ответила ей взглядом испуганным, почти умоляющим: «Не оставляй меня». Но сестра уже повернулась к Лаврецкому, принимая его руку, и они удалились по заснеженной улице, оставив нас вдвоём.

Снег скрипел под ногами. Воздух был чист и холоден, как стекло, и каждый вдох отдавался лёгкой болью в груди — то ли от мороза, то ли от волнения, которое вдруг охватило меня с новой силой.

Мы шли молча с минуту, может, две. Я чувствовала его присутствие рядом — тяжёлое, живое, исполненное внутренней бури. Наконец Достоевский заговорил:

— Хочу признаться вам, Надежда Прокофьевна... я не случайно оказался сегодня тут. Я поджидал вас.

Я остановилась, поражённая, и подняла на него глаза.

— Поджидали? Как же это? — вырвалось у меня.

Он тоже приостановился, опираясь на трость, и посмотрел на меня так, будто весь мир вокруг перестал существовать.

— Полина вчера оговорилась мне, где вы будете встречаться с Лаврецким. Я... устроил так, чтобы оказаться поблизости. Не мог иначе.

Сердце моё забилось часто и неровно.

— Ради чего же это, Фёдор Михайлович?

Он повернулся ко мне всем корпусом, и в глазах его вспыхнуло то самое пламя, которое я уже видела на литературном вечере — глубокое, страстное, почти мучительное.

— Разве уж вы не догадываетесь?

— Нет, — ответила я, чувствуя, как жар заливает щёки. — Разумеется, не догадываюсь. В мыслях нет никаких догадок.

Он улыбнулся и сделал шаг навстречу.

— Ну что ж, стало быть, я могу вас удивить своим откровением. Я искал встречи именно с вами, Надежда Прокофьевна. С того самого мгновения, как увидел вас в гостиной у Лаврецкого. Вы... вошли — и всё переменилось. Я почувствовал вас. Почувствовал между нами нечто такое... — он запнулся, подыскивая слова, — нечто, чего не объяснить разумом. Вы знаете, вы, возможно, сочтёте меня сумасшедшим, но...

— Вы не сумасшедший, — тихо перебила я, сама не понимая, откуда взялась эта смелость. — Что вы, Фёдор Михайлович... не говорите такого.

Он посмотрел на меня долгим, пронизывающим взглядом.