Книга Врачебные хлопоты сударыни-попаданки, страница 36 – Ри Даль

Я боялась возвращения Полины. Боялась того взгляда, которым она окинула меня на прощание, когда уходила с Лаврецким. В нём уже таилось предчувствие беды, как предгрозовая туча над летним полем. И когда наконец в прихожей раздались знакомые шаги, сердце моё сжалось.

Дверь в мою комнату отворилась тихо. На пороге стояла Аполлинария — разрумяненная морозом, в тёмном платье, которое делало её ещё выше и строже. Она медленно стягивала перчатки, палец за пальцем, не отрывая от меня пристального взгляда. В комнате повисла тишина, тяжёлая, как свинец.

— Ты снова вся в учёбе погрузилась, сестрица? — произнесла она наконец, и голос её звучал ровно, слишком ровно.

Я оторвала глаза от страницы.

— Да, Поля. Думаю, правильнее всего будет не терять времени даром. Пока решается моя судьба с комиссией, пока жду решений... Не стоит забывать, что если не практика, то хотя бы теория. Стараюсь использовать каждую минуту.

Она не ответила сразу. Стояла, глядя на меня так, словно хотела прочитать каждую мысль, скрытую за моими опущенными ресницами. Перчатки легли на стол с тихим шелестом. Молчание длилось, густое, горькое, давящее изнутри, точно невидимая рука сжимала горло. Я чувствовала, как оно расплющивает нас обеих, как наполняет комнату тяжёлым, невысказанным.

— Не хочешь ли ты мне что-нибудь сказать, сестрица? — спросила она наконец, и в голосе её прозвучала такая боль, что у меня заныло сердце.

Я медленно подняла глаза. Лицо её было бледным, глаза — тёмными, полными невыплаканных слёз.

— Хочу... — прошептала я, вставая. — Хочу поблагодарить тебя безумно, от всего сердца. Ты столько для меня сделала, Полечка. Даже если это предприятие не удастся, даже если что-то сорвётся... ты для меня — как ангел. Как ангел-хранитель.

В её глазах блеснули слёзы. Она хотела что-то сказать, но слова, видимо, застряли в горле. Я шагнула к ней, обняла за шею, притянула к себе, сжала в объятиях крепко-крепко. Полина не сразу ответила, но потом её руки обвили меня — сильно, отчаянно.

— Я так люблю тебя, сестрица моя дорогая, — шептала я, чувствуя, как слёзы жгут кожу на лице. — Так люблю. Бесконечно. Беспрестанно люблю. И...

— И никогда меня не предашь? — произнесла она едва слышно, почти умоляюще.

— Никогда, — выдохнула я.

Слово это обожгло меня, точно раскалённый уголь. В тот самый миг мне захотелось провалиться сквозь землю, исчезнуть, раствориться в небытии. Потому что я уже чувствовала себя предательницей. Предательницей самой близкой души, самой верной союзницы.

Слёзы катились по нашим щекам, когда в прихожей раздался резкий звонок колокольчика. Мы вздрогнули, разорвали объятия. Полина вытерла лицо ладонью и пошла открывать. Я последовала за ней.

На пороге стоял дворовый мальчишка, красный от мороза, с запыхавшимся видом. В протянутой руке он держал сложенный листок.

— Вот, барышня! Сударыне Сусловой велено передать.

Полина приняла письмо, дала мальчику медную монетку. Тот радостно исчез в темноте. Дверь закрылась. Сестра посмотрела на конверт, и лицо её мгновенно изменилось.

— А что, уж Лаврецкий написал? — спросила я.

— Нет, — ответила она чеканно. — Это не почерк Лаврецкого. И письмо это не мне. А другой сударыне Сусловой.

Поля протянула мне листок. На нём чётким, энергичным почерком было выведено: «Надежде Прокофьевне Сусловой». Подписи не было видно, но мне не составило труда понять, от кого оно. И, видимо, для Апполинарии это также было очевидным.