Книга Врачебные хлопоты сударыни-попаданки, страница 56 – Ри Даль

Фёдор Михайлович слушал — и преображался у меня на глазах. Он не отпускал моей руки, и пальцы его то крепче сжимались, то снова разжимались — точно отзывались на каждое моё слово. К концу рассказа на лице его уже играло то выражение восторженного восхищения, которое было свойственно только ему — горячее, страстное, совсем не светское.

— Наденька! — воскликнул он, когда я наконец умолкла. — Наденька, душенька моя, да это же… да это же невероятно. Это же потрясающе! Это же великое дело, понимаете ли вы сами? Великое! Я так за вас рад, так рад. Пусть, пусть всё у вас сложится. Дай Бог, всё сложится. Я за вас молиться буду — слышите? Каждый день буду молиться. Каждый. Вам Бог непременно поможет. Непременно. Такому делу — как Ему не помочь!

— Фёдор Михайлович, — выговорила я, и голос мой дрогнул. — Фёдор Михайлович, вы такой добрый. Вы сами в таком несчастье, в таком раздрае — а ещё успокаиваете меня, ещё за меня радуетесь. Помилуйте, ну как же это можно?

Он посмотрел на меня — долго, тихо, и в этом взгляде было нечто такое, от чего у меня перехватило горло.

— Так ведь на то, Наденька, — произнёс он медленно, — на то живые люди и встречаются друг другу. На то они и даны друг другу. Чтобы поддерживать. Чтобы в самые чёрные минуты подставлять плечо. Чтобы вдыхать друг в друга надежду, когда её самим уже и не остаётся вовсе. Чтобы прощать. Чтобы любить.

Он замолчал.

И смотрел на меня — а я смотрела на него. И в этом тихом, едва тлеющем свете свечи, в этой полутёмной гостиной, где ещё стояла, ещё не выветрилась, страшная тень только что прозвучавших слов о смерти, — мы вдруг сделались будто одни во всём мире. Между нами, между двумя нашими взглядами, как будто протянулась невидимая нить, и нить эта натягивалась всё сильнее, всё тоньше, и я понимала с какою-то страшною, отчётливою ясностью: она сейчас оборвётся. Сейчас. Сию минуту.

Я знала — знала всем своим разумом, всем рассудком, всем тем здравым смыслом, который у меня вообще оставался, — что момент абсолютно, чудовищно, кощунственно неподходящий. Что в доме, где только что умерла женщина, нельзя, преступно тянуться к её мужу. Что за стеной, может быть, плачет её осиротевший сын. Что Бог такого не прощает, и люди такого не прощают, и сама себе я такого не прощу.

И при всём этом — при всём, при всём! — мы подавались навстречу друг другу. Тихо, едва заметно. Голова моя клонилась к нему, губы мои сами собою чуть приоткрывались, и я слышала, как замедлилось его дыхание, как замерло моё собственное. Я готова была — Господи, прости меня — послать всё к чёрту. Все приличия, всю совесть, всё благоразумие. Потому что в эту минуту мне нужен был — необходимо нужен был — поцелуй этого человека. Так нужен, как нужен глоток воды умирающему от жажды посреди безводной пустыни.

И в это самое мгновение дверь гостиной распахнулась.

На пороге стоял Павел.

Он застал нас сидящими на диване, и пускай мы не успели коснуться губами друг друга, но всякому, у кого есть глаза, было ясно, что мы собирались это сделать. Я отпрянула, точно ошпаренная. Лицо моё, залилось краской до самых корней волос.

Павел не сказал ни слова. Он только сверкнул на нас глазами — яростно, страшно, с ненавистью, которой я не видела никогда прежде ни в чьих глазах, — резко развернулся и выскочил вон. Дверь хлопнула за ним — даже громче, нежели в первый раз, — и от этого хлопка во мне будто что-то оборвалось.