Книга Врачебные хлопоты сударыни-попаданки, страница 62 – Ри Даль

Но что бы я ей рассказала? Что я едва не поцеловала женатого человека в день, когда жена его лежала ещё неостывшая? Что я и сейчас, на похоронах, ловила его взгляды, как утопающий — соломинку? Что в моей голове, моей собственной голове, всё перемешалось так, что я и сама уже не разберу, где медицина, а где грех, где призвание, а где малодушие?

Нет. Не было в том смысла. Потому как Полина испытала на себе то же самое — ей всё это было слишком знакомо. К чему попусту сотрясать воздух? А кроме того, есть в мире такие вещи, которые надо самой нести — самой, до конца.

— Спасибо, Поля, — выговорила тихо. — Я… я пойду к себе. Мне завтра рано.

Я не обернулась. Услышала только, как за моей спиной негромко вздохнула Полина, как зашуршало её платье, как удалились её шаги в её комнату — и как прикрылась за ней дверь.

Я вошла к себе и тоже закрыла вход. А том ещё долго-долго, не зажигала свечи.

—

Дорогие читатели!

СЕГОДНЯ, 30 МАЯ, В ЧЕСТЬ ЮБИЛЕЯ АВТОРА НА ВСЕ МОИ КНИГИДЕЙСТВУЮТ СКИДКИ ДО 30 %!

Не упустите прекрасный шанс пополнить свою библиотеку с выгодой!

Прямо сейчас переходите на мою страницу и выбирайте всё, что вам по душе!

https:// /shrt/IFU0

(И не забудьте подписаться, если вы ещё этого не сделали!)

—

ПРИЯТНОГО ВАМ ЧТЕНИЯ И ВЫГОДНЫХ ПОКУПОК!

Спать я в итоге не легла. Зажгла свечу, поставила её на стол, разложила перед собою тетради и книги. Сечёновская «Рефлексы головного мозга». Латинский Гален в потрёпанном переплёте. Конспекты лекций Сеченова, которые я переписывала ещё в Цюрихе. Атлас Грея — английский, тяжёлый, с прекрасными гравюрами. И — поверх всего — мои собственные записи, в которых я столько раз пыталась перевести на язык этого века всё то, что знала из своего.

Я раскрыла тетрадь и попыталась читать. Ничего не выходило. Глаза скользили по строчкам, а в голове стояло одно и то же: маленькая, восковая Мария Дмитриевна в гробу; глаза Фёдора Михайловича над свежевырытой ямой; красное, плачущее лицо Павла; и короткий, всё видящий взгляд сестры.

Я закрыла тетрадь. Поднялась. Прошлась по комнате — от стола к окну и обратно. За окном уже было совсем темно; в стекле я видела только своё расплывчатое, бледное отражение и колеблющийся язычок свечи.

«Спать. Надо лечь спать…»

Но я и сама прекрасно знала, что не усну. И, если уж не сплю, — нечего терять время попусту: уж лучше пользу извлекать из этой бессонной ночи. Я снова села за стол. Снова раскрыла тетрадь. И снова стала проверять себя по всему, что только могло прийти им в голову спросить.

Анатомия — наизусть. Все двенадцать пар черепно-мозговых нервов; ход подключичной артерии; топография почек; восемь костей запястья — навикуляре, лунатум, триквертум, пизиформе, трапециум, трапезоидеум, капитатум, унциформе. Бубнила, как молитву.

Физиология. Дыхательный цикл. Рефлекторная дуга — по Сеченову. Кровообращение — большой и малый круги. Состав лимфы — это уж родное, по диссертации.

Патология. Этиология чахотки — здесь, в этом веке, ещё не знают о палочке Коха, ещё не знают, что чахотка заразна и передаётся, но я знаю — и должна, должна суметь промолчать об этом знании, когда меня будут спрашивать, иначе сочтут это шарлатанством.

Хирургия. Акушерство. Опять и снова. Опять и снова.

Свеча догорала. Я зажгла другую.