Онлайн книга «Врачебные хлопоты сударыни-попаданки»
|
Расписку выдал нам тут же — в двух копиях. Мы вышли на улицу. Уже совсем стемнело. Поднимался редкий снежок. Фёдор Михайлович остановился на крыльце. Поднял лицо, подставляя его этому снежку. И вдруг, очень тихо, не для нас даже, а для одного себя, выговорил: — Слава Тебе, Господи. — Дорогие читатели! Спасибо, что вы со мной! Не забывайте заглядывать в другие мои книги! Надеюсь, они вам тоже понравятся! Ещё одна ЗАВЕРШЁННАЯ история: "Аптекарский огород попаданки" Выдался шанс начать всё сначала в новом мире? Я согласна! Была инвалидом? Хлебнула «радостей семейной жизни»? Все можно изменить! Стать врачом, отыскать лекарство от смертельной болезни и спасти империю — тысяча «да»! Найти таинственного дворянина, который прячется за инициалами «В.Б.» — уже бегу! Теперь я княжна из 19 века — приятно познакомиться… https:// /shrt/r_yO — ПРИЯТНОГО ВАМ ЧТЕНИЯ! Глава 43 Через три дня Фёдор Михайлович поехал к Стелловскому уже один. Так он пожелал сам. Я провела этот день в каком-то лёгком, до странности лёгком, оцепенении. Сидела дома, у окна. Не читала. Не работала. Не шила. Просто сидела и смотрела, как падает снег на чёрный двор. Полина уехала по делам, да и вообще последнии дни мы с ней почти не пересекались и не общались. Дополнительных вопросов она не задавала. Лишь единожды справилась о здоровье Достоевского. И всё. К пяти Фёдор Михайлович приехал ко мне. Он позвонил в двери. Я выскочила из своей комнаты, открыла. Достовский вошёл. Лицо у него было раскрасневшееся — от мороза или от чего-то иного, я не сразу разобрала. — Ну? — спросила я. — Ну?! — Наденька, — выговорил, и я увидела, как у него зажглись глаза, — Наденька, голубушка моя, вы бы видели это лицо! — Чьё лицо? — Стелловского! И тут он, не дожидаясь, чтобы я его о чём-нибудь спросила, заговорил. Заговорил тем самым своим горячим, прерывистым, перескакивающим говорком, который у него всегда являлся в минуты сильнейшего возбуждения. — Прихожу я, Наденька, ровно к двум. Тот самый слуга — тот самый, помните, чурбан, что нас давеча на лестнице держал, — открывает. И этакая, знаете ли, ехидная улыбочка у него на роже: «Господин Стелловский ожидают». Я вхожу. Не снимая шубы, нарочно, не снимая. Прохожу в кабинет. А он сидит — за столом. И — заметьте — рукав отвернут, локоть выставлен, ну прямо вот такая ленивая поза победителя, какую напускают игроки, заранее уверенные в выигрыше. И смотрит на меня поверх очков. И, не здороваясь, говорит: «Что же, Фёдор Михайлович, имеете чего-нибудь представить?» — А вы? — А я не торопясь, как актёр на сцене, ей-богу, как актёр, потому что у меня внутри уже всё пело, я уже знал, как сейчас будет, — я достаю из-за пазухи — нашу расписку. Расписку частного пристава. И кладу ему на стол. Перед самым его носом. — И что? — А вы бы, Наденька, видели его лицо! — расхохотался он, и в этом смехе было столько мальчишеской, нескрываемой радости, какой я у него не видела, может быть, никогда. — Вы бы видели! Сначала он, видите ли, не понял. Поднимает он бумажку — двумя пальчиками, брезгливо, как дохлую крысу, — вертит её, очки сдвигает, читает. И лицо его медленно, медленно начинает наливаться. Сначала розовое. Потом красное. Потом — пунцовое. Потом, я думал, лопнет. Я тогда даже встал и отступил на полшажочка, потому что подумал — а вдруг он действительно лопнет. |