Онлайн книга «Свидетель»
|
Лучше быть плохой матерью, чем не быть вовсе. * * * Режиссер покупает трехэтажный особняк. Ты покупаешь мебель в стиле Гауди. В разгар новоселья, когда каждый этаж полнится киношниками, и хвастливыми спорами, и вспышками камер, звонит мама. «Котенок», — говорит она, и даже сквозь шум ты слышишь, что это не мама. Это тень мамы. Эхо мамы. Папа умер. Удар. Секунда. Он ушел на работу и больше не придет. Твой план на жизнь прост — никогда не возвращаться домой. Твой план на смерть более гибок. Утром ты уже рядом с ней. Бездумно отпаиваешь прихваченным из дома шампанским. Оно сухое, как ее глаза, руки и голос. Ты берешь на себя все, потому что не можешь изменить ничего. Ночью после похорон вы лежите, обнявшись. Стена, к которой прижата кровать, грохочет от ударов с той стороны. Он знает, что ты здесь, он просит, требует — ба-бах! — со стены падает вышивка в раме — ба-бах! — трещит перекрытие — ба-бах! — поговори со мной. Кровать ходит ходуном. Пружины под матрасом звенят, как монеты. В слезах ты жмешься к маме и спрашиваешь: — Почему вы не переехали? Почему остались? С ним? Таким? — Котенок, — выдыхает мама. В ее голосе тлеет усталость. — Котенок, он такой только рядом с тобой. На утро у вас нет сил искать исчезнувшие из ящиков приборы. Вы делаете бутерброды, едите руками. Допив чай, ты находишь в сумке любимую свою помаду, рисуешь губы, возвращаешься во взрослость. И такая вот, серьезная, спокойная, взрослая, открываешь дверь в свою детскую комнату. Внутри все сдвинуто, перевернуто. Не тронут только стол. Ты закрываешь за собой, проходишь, переступая через разбросанные вещи. — Ну и?.. — спрашиваешь. — По-твоему, это уместно? Устроить бардак сразу после папиных похорон? Он молчит. Ты выдыхаешь облачко холодного пара, смотришь на учебники за седьмой класс у своих ног. Опускаешься, собираешь их в небольшую стопку. Те, что подальше, еще в одну. Потом — поднимаешь, потом — несешь к шкафу. Вправляешь дверцу, задвигаешь полку, говоришь: — Можешь разрушать мою жизнь и дальше, но я не вернусь. Можешь мучить моего ребенка дальше, я не вернусь. Можешь хоть вырвать мне сердце, я, черт возьми, не вернусь! Но, — захлопывая шкаф, ты гневно продолжаешь, — может, мы сумеем решить это иначе? Он молчит. Ты выдыхаешь. Конденсата больше нет. Ты продолжаешь убираться, чувствуя, как в комнате поднимается температура. Сначала до уровня остальной квартиры. Затем выше. Суше, горячее. Из-под стола, как от батареи, начинает веять осязаемым жаром. — Хватит игр, — злишься. — Чего конкретно ты хочешь? За спиной что-то мягко падает. Ты оборачиваешься, видишь над кроватью пустую полку. Игрушки с нее расшвыряны по комнате. Все, кроме одной, смотрящей на тебя с подушки. У нее синее вязаное тело и белые крылышки на проволоке. Добрый, пуговичный взгляд. Ты берешь ее — его — в руки. Помедлив, гладишь по загривку. Если… тихо допускаешь. Если я заберу тебя, ты оставишь моего сына в покое? Температура в комнате выравнивается, становясь, как подобает, комнатной. Ты качаешь в руках вместилище тьмы, аватар подземного холода, но прямо сейчас он теплый, чуть шершавый, как мамин вязаный шарф. И ты думаешь: Может, еще обойдется? И ты говоришь: — Хорошо. Поехали со мной. * * * Твой сын растет быстро, спит крепко. И хоть несколько лет кошмаров сказались на его здоровье, деньги справились со многим. Годы сгладили остальное. |