Книга Свидетель, страница 38 – Александр Подольский, Максим Кабир, Алексей Провоторов, и др.

Чистые простыни хрустнули, и Суси уютно устроилась рядом с Пепито. Пластмассовые тела не чувствовали тепла друг друга, но и холодно им тоже больше не было. Пепито начал рассказывать какой-то старый анекдот, и Суси с удовольствием засмеялась, теснее прижимаясь к нему.

За окном сердито стучали ветви деревьев, переплетаясь друг с другом. На исходе была зима, и в ближайшие выходные ожидали приход Доньи Росы. Где-то за пеленой дождя Флоренс Найтингейл безмолвно улыбалась в бушующем бурей саду.

Хорошо, что завтра наконец-то была пятница.

Москва, Кремль, ноябрь 1917 г.

Здесь пахло сыростью. И тиной, глиной, мокрыми досками, влажной землей. Запах щекотал ноздри, холодной липкой струйкой стекал по горлу — и где-то там, в желудке, материализовывался в горячий и горючий ком.

Этот ком пульсировал — сначала в такт биению сердца, а потом чуть сбиваясь, чуть отходя от него — на полдоли, на долю, — и вот уже он в противофазе, и подавляет сердце, и сам становится сердцем — горячим, как воспаленное тело, горючим, как болотный газ.

— Казимир Северинович, — незаметной серой тенью, мышью, ставшей на задние лапки, появился за плечом человек. — Казимир Северинович, указания, распоряжения, требования… будут?

Мышастая тень покачивалась и издавала запах слежавшейся шинели. Смазанных прогорклым салом сапог. Застрявших в уголках рта крошек заплесневелого хлеба. Прилипшей к нижней губе лузги от семечек.

— Казимир Северинович?

Он покачал головой. Ему было душно и мутно, муторно и тошно. Все вокруг было серым — просто серым. Не сизым, серебристым, пепельным, стальным, перламутровым, цвета дымящихся углей, серебряной лисы, грозовой тучи, мокрого камня и даже не маренго — цвета сукна шинели Бонапарта, печального и торжественного цвета, — нет, все было серым, серым, серым. Серым — в котором, как в болоте, тонули все остальные цвета. И тонули звуки, и вкус исчезал, и только запах — запах тления, высыхания, умирания — царил над всем.

— Казимир Северинович, вам плохо?

* * *

В музейном зале было пустынно и затхло, тщетно жужжала у плинтуса последняя осенняя муха, и что-то щелкало и цвикало над головами, там, где накренился плафон, полный иссушенных мошек.

— Вам понравится, — сказал старик, такой же иссушенный, прозрачный и бесплотный, словно старая выцветшая акварель. — Даже если вы не разбираетесь, вам понравится.

Инна стояла рядом, морщила нос и теребила мой рукав, мне казалось, что ногти скребут по ткани, словно желая прорвать ее, проникнуть к моей коже и впиться в нее в беззвучном кровавом вопле: «Я не хочу, мне скучно, я не хочу!»

Но это был город моего детства — и это была мечта моей юности — и это было дело моей зрелости, поэтому я был безразличен и стоек.

— Вам понравится, — повторил старик бесцветным тихим голосом.

— Возможно, — я отвечал ему в тон, вписывая себя в рисунок его характера, становясь частью его картины мира. — Возможно.

— Вам понравится, вам понравится, вам понравится, — вялые слова безвольно падали на пол, словно вязкие и тягучие капли ржавой воды из прохудившегося крана.

— Возможно, возможно, возможно, — невзрачным и невыразительным эхом был мой ответ.

В какой-то момент Инна с укоряющим ядовитым вздохом отцепилась от моего рукава — и затерялась где-то там, за стеной, где пахло мышами и продавались выцветшие открытки с пыльными магнитами.