Книга Драма на трех страницах, страница 28 – Андрей Буровский, Валерий Казаков, Ольга Кузьмина, и др.

Я лежал и думал, есть же такая поговорка: «Твои слова да Богу в уши». Если он и есть, Бог, хоть бы он не успел прочитать то, что я написал. Потом я плакал, и пытался хоть как-то оправдать себя: тем, что я, наверное, маленько устал. Что мне просто на одну минуточку захотелось жить как все. И, немного успокоив себя, я засыпал.

После этого, столь короткого визита Димки в мой дом, мы с ним продолжали общаться. Больше я его к себе не звал, и эта тема была для нас негласно закрыта. Как ни странно, наши отношения стали только теплее. В классе Димка был своеобразный авторитет, и с того дня он, как мог, старался поднять и мой статус перед сверстниками. Все-таки, Димон — хороший друг, и я рад, что он перешел в наш класс.

Через три месяца после описанных мной событий бабы не стало. Она умерла тихо, спокойно — во сне, ничем не потревожив нас.

Но перед сном я по-прежнему часто думаю о том, успел ли прочесть Бог мой дневник, и чувство вины не покидает меня. Через полгода нас переселили по программе аварийного жилья. Теперь я живу на двенадцатом этаже, у меня своя комната, большие и светлые окна, только мои бумажные друзья остались на своем месте, над моей кроватью. В моих планах пригласить Димку в гости. Но, заходя в светлый, чистый, просторный, пахнущий краской подъезд, я почему-то скучаю по четырем ступенькам и свету в конце коридора…

Я ненавижу свою сестру.

Сраннего детства мама постоянно ставила мне в укор, что я слишком мало времени провожу с Лайзой. «Это же твоя родная сестра! — отчитывала она меня всякий раз, когда я возвращалась с прогулки одна. — Вот не станет меня, вы только вдвоем на всем белом свете останетесь! Если бы ваш отец…» И далее начиналось крайне надоевшее мне перечисление всех смертных грехов, которые совершил мой второй родитель, пропавший из жизни нашей семьи через полгода после рождения Лайзы. И каждый раз, несмотря на то, что эту речь я уже знала наизусть, мне приходилось с выражением живейшего интереса на лице выслушивать маму. Если ей казалось, что я отвлекаюсь, она могла как встряхнуть меня, так и выдрать хворостиной до крови. Особенно больно было, когда она била меня по голым стопам, поэтому приходилось слушать, кивать и поддакивать.

Мама любила нас. Конечно, мне, как старшей, доставалось чаще, чем Лайзе, но, скажу я, что по заслугам. Моя сестра с рождения была… особенной. Мне кажется, что я даже смутно помню сморщенное синее тельце, перемазанное в крови, и причитающую бабку-повитуху у нас в избе в день появления на свет Лайзы. Это была осень, а зимой мне должно было исполниться четыре года. Отец ушел весной, как только дороги пообсохли под потеплевшим солнцем и из нашей деревни уже можно было уехать на телеге, не боясь увязнуть колесами в грязи. Вот почему-то день отъезда отца я не помню. Возможно, он уехал ночью, пока мы спали, потому что в моей голове не осталось картины прощания. Только рыдания матери и грохот кинутого на пол единственного горшка, в котором мама варила суп, кашу, картошку и всякую другую еду… Но речь шла о другом: моя сестра была особенной. Слишком тихой для маленьких деток и послушной. Я не раз была в гостях в других семьях и видела, что малышам только дай волю поорать — не замолкнут и через час! Лайза такой не была… Мне кажется, я слышала, как она плачет, только в первое время после её рождения. А потом как-то постепенно она становилась все тише и тише, пока и вовсе не смолкла. Но, честно скажу, что ни мама, ни я не были против этого: кому понравится, когда маленький неразумный ребенок чуть что — сразу надрывает горло.