Книга Функция: вы, страница 213 – Юлия Домна

Я не знаю, настоящая ли у тебя фамилия в документах, и даже как зовут твою контрфункцию. У меня нет права тебя о чем-то просить. Но раз дело дошло до правды – знай: эти два года были лучшими в моей жизни. Нет-нет, погоди. Я серьезно. И я смогу объяснить. Просто не сейчас. Сейчас мне хотелось бы, чтобы ты поспешила.

Ведь правда в том, что мы слишком далеко зашли. Как ребенок и мертвая. Как мы хотели. Но тот, кто стоит за Шарлоттой, зашел еще дальше. И нам нельзя потерять ее сейчас, иначе все окажется бессмысленным. А значит, люди, которые пострадали из-за искры, все они, от Пройсса до Стефана, погибли зазря. Потому что однажды… Все снова повторится.

Еще правда в том, что я не хочу убивать Кристу. Да и сам, знаешь, не хочу умирать. Мне нравится это. Нравится жить. Нравишься ты. Поэтому, прошу тебя, Ариадна, встань и задай этой сучке такую трепку, чтобы у нее не было ни малейшего шанса выиграть этот раунд. Пожалуйста… Спаси меня. Дай мне последний шанс спасти тебя. И если после ты все равно скажешь нет… Что ж. Моя последняя правда: я отстану.

Вот и все. Я дрейфую в никогде. Ни океанов, ни времени, ни боли. По-честному, мне здесь так хорошо, как бывает человеку, наверное, до рождения, и я почти готов задержаться еще на чуть-чуть. Но из глубин никогде, как из чистилища, вдруг отзывается темнота, и у нее голос, похожий на молчание, и тем она являет свет.

— Хорошо, – молвит темнота. – Я попробую.

А больше сегодня не происходит ничего.

Я открываю дверь. За ней лежит коридор. В отличие от комнат, коридоры всегда одинаковые: немного отельные, но больше замковые, с раскатанными ковровыми дорожками, светильниками, золотящими прожилки стен, и каким-нибудь диковинным убранством в тупиковом повороте.

Я смотрю на граммофон. Раструб в форме цветка расписан серебрящейся вязью. Пластинки нет, кажется, граммофон давно не включали, но я привычно смотрю сквозь уджат и вижу звуки. Вплавленные в жерло, они похожи на руны, на священные, вточенные в камень письмена. Бетховен, приходит ко мне из ниоткуда, соната номер четырнадцать до-диез минор, и мелодия уже течет в голове скорбным перебором клавиш.

Я иду дальше, коридор за коридором. Бетховен составляет мне компанию. Из-за этого я думаю о Кристе. О том, как раньше она играла, говоря, что в каждой октаве своя семья черно-белых душ. О том, что больше она не играет, потому что поступила в какой-то декоративно-прикладной колледж, все экзамены которого проходили за швейной машинкой, а еще у нее начался период. Я не знал, что это значило, и спустя почти два года по-прежнему не понимал, что должен делать, встречаясь с ней. Ее интересы и настроения сбрасывали шкурки каждую новую встречу, и, кажется, она все меньше воспринимала меня всерьез. Это вгоняло меня то в обиду, то в тоску, я понятия не имел, как себя вести, однако – занятное наблюдение: если много дней сидеть запертым в комнате, на привязи у очередного обещания «окей, поговорим об этом, когда я вернусь», то от обиды и тоски, процеженных потоком воображаемых ссор, не остается ничего, кроме усталости. Уже пару дней она не проходит после полудня.

В общем, я иду, и, кажется, лабиринт все понимает и бог знает сколько ведет меня безлюдными коридорами, выставляя напоказ необычайные всякие штуки. Номер четырнадцать по-прежнему звучит в моей голове. Аккуратно, до щелчка, я закрываю за собой очередную дверь, разворачиваюсь – и замираю. Потому что в глубине, за поворотом, я слышу – ну как бы это сказать… Пространство. Слышу воздух. И волны ветра, качающие голоса.