Книга Функция: вы, страница 219 – Юлия Домна

Мужчина долго смотрит в окно, затем возвращается к свету. Я чувствую себя жертвой очень экономного хищника. Никаких лишних шагов. Никаких неоправданных жестов. Он обходит стол, встает с другой стороны и берется за письма так, будто отвлекся от них всего на секунду. Извлекает, разглаживает, откладывает. Конверт за конвертом. Лист за листом. Я стою и чувствую себя немного колонной.

— Сядь, – наконец, говорит он и, помедлив, добавляет: – Пожалуйста.

Ух ты, думаю я и рассеянно опускаюсь на стул.

— Читай, – говорит он, и снова пауза. – Если хочешь.

Я смотрю на него. Мужчина едва приподнимает бровь, и я ловлю не само движение даже, а то, как сдвигаются тени на его спокойном, несонном лице.

— Когда вы предлагаете выбор, то очень странно звучите.

— Неестественно?

— Ну… да.

— Мне об этом говорили.

Я придвигаю стул ближе и берусь за книжку. Мужчина пересматривает изнанки отложенных писем.

— Вы уже читали этот дневник? – задаю я вопрос ради вопроса.

Он качает головой:

— Я не читаю.

— Вообще?

— Слишком долго.

Я переворачиваю страницу, потом еще одну, но без уджата текст не текст, а строчки красивых чернильных узоров.

— И даже… чтобы отдохнуть?

— На твой взгляд, я сильно напрягаюсь?

Я пытаюсь вспомнить, сколько он скопировал книг. Сколько сжег страниц. Сколько ходил туда-сюда, в хранилища, и дальше, и обратно, выбирая книжки точечно, по одному ему известному принципу.

— Вы постоянно что-то делаете.

— В моем случае это вид отдыха.

— От чего?

— От ничего.

И хоть очевидно, что это конец разговора, я не улавливаю ни грубости, ни раздражения. Как будто суть ответа – в отрицании, в фактическом отсутствии его. Я листаю дневник, от рисунка к рисунку, а мыслями взвешиваю его «ничего». Тяжелое. Сложное. У некоторых такое все.

— Там что-то интересное? – спрашивает мужчина.

— А?

Он скупо, почти мимо кивает на дневник. У естественности нашего общения не нащупать пульса.

— Ну… – Я рассеянно переворачиваю страницу. – Не знаю. Мне кажется, нам с вами разное интересно. Но тут есть рисунки… А канопус переводит рисунки?

— Чертежи и схемы в основном.

— А портреты? Пейзажи?

— Редко. – Он распускает очередной конверт. – В изобразительном искусстве форма чаще превалирует над содержанием. Она является составной частью носителя, в отдельных случаях даже тождественна ему. Информация о носителе – это мусор. Но во всем, разумеется, есть исключения.

— Например?

Он переворачивает конверт, но вместо письма оттуда выпадают старые черно-белые фотокарточки. У них резные края, как у марок. Я вижу размытые пятна лиц и много зимней одежды.

— Например, – мужчина поднимает одну из них и мельком смотрит на оборот. – Минимум формы. Максимум содержания. Все присутствующие на этом изображении мертвы, но я могу узнать, кто они, где и кем сделан кадр. Конечно, вместе с этим канопус переведет химический состав бумаги, красок, способ проявления, возможно, что-то даже о самом фотоаппарате. – Он возвращает фотографию в конверт, собирает остальные и убирает их тоже. – И для этого надо сжечь оригинал. В визуальных искусствах подлинник определяет ценность всего, даже информации.

Мужчина откладывает конверт и вдруг протягивает мне руку. Редко когда в раскрытой ладони так мало открытого. Он смотрит на дневник, и я выдвигаю его на середину стола. Мужчина разворачивает книжку так, что теперь мы оба смотрим на нее сбоку, и листает, и доходит до разворота, на котором почти нет текста – одни рисунки. Я вижу фигуру в полный рост, и это жуткое существо, чем-то похожее на летучую мышь, укутанную в плащ из собственных крыльев. Почти монстр. Вокруг него много мелких, кропотливо подписанных зарисовок: детали и срезы, чешуйки на крыльях и когтях. Из-за них разворот похож на иллюстрацию учебника.