Книга Функция: вы, страница 90 – Юлия Домна

— Мы можем как-то его снять?

Габриэль подошла к левому краю. Я зашарил по правому. Но стекло в раме прилегало к соседним телевизорам почти вплотную, мы располагали лишь зазором в миллиметр.

— Может, просто разобьем его?

— Сама-то веришь, что это хорошая идея?

— Какая разница? Если ты не веришь.

Сестра встала на мыски, ощупала верхнюю линию. Взгляд мой снова зацепился за заколку в ее волосах. Первые месяцы, как я подарил его, Габриэль не снимала этот пряник даже ночью. Я протянул к нему руку.

— Ага, – откликнулась сестра, не отвлекаясь. – Я тоже тебя люблю.

— Дай, пожалуйста.

Габриэль застыла.

— Зачем?

— Зажимом можно поддеть стекло.

Сестра мгновенно вздыбилась:

— Сдурел?! Она же погнется! Того хуже – сломается!

— Скорее всего.

— Но это часть меня! Тебе совсем не жалко?!

Я издал смешок. Жалко? Да я весь состоял из жалости. К каждой черточке ее многочисленных обликов – к каждому слову, которым она пыталась меня унизить или задеть. Мне не просто было жалкозаколку, или саму Габриэль, или волосы, которые она выдрала вместе с куском глазурованной железки – поутру, еще не прочувствовав тяжесть чужой жизни, я, бывало, крючился в таких приступах жалости, что даже Ариадна, глухая, как стенка, выходила из комнаты.

Сестра швырнула заколку мне в плечо.

— Надоели мне твои бабы. Думаешь, тебе кто-то спасибо скажет? Одна никогда ни о чем не узнает, мнения второй ты даже не спросил.

Я поднял заколку и отвернулся к стеклу.

— Мне не нужно ничье спасибо.

— Жалкая ложь.

Плоской нижней частью зажима я примерился к зазору. Лезвие плавно вошло в щель. Я надавил, поддевая стекло.

— Помоги мне, пожалуйста.

Габриэль молча подставила руки.

Конечно, железка погнулась, глазурь потрескалась, но без фатального драматизма. Однако, когда я попытался вернуть заколку сестре, та поглядела на нее без малейшего узнавания. Я молча приколол пряник на край ее рукава.

— Когда вы окончательно станете дублем, обратного пути не будет, – сказала Габриэль в образовавшийся проем. – Твоя личность перемешается с ее личностью. Ты больше не будешь собой.

— Не думаю, что за одну ночь что-то изменится. Впереди много работы. Идешь со мной?

Сестра фыркнула:

— Ты забываешься. Здесь я главнее. Так что это ты идешь со мной.

Я подсадил ее, всю такую главную, и сам, подтянувшись – во сне я был о-го-го каким молодцом – перебрался на ту сторону.

В новом коридоре все молчало. Телевизоры были отключены. Кроме одного, напротив которого мы выпрямились, – в нем текла вязкая, засоренная битым льдом чернота.

— Надо узнать, есть ли за этим пролетом другие… – начал я.

Сестра не сводила взгляда с океана.

— Ты ее совсем не знаешь, – промолвила. – А то, что знаешь, должно только сильнее убедить тебя – она никогда не будет в порядке.

— Если ты о смерти Стефана…

— К черту Стефана! Я говорю о ее матери! О контрфункции, алё! Ты способен представить обстоятельства, что уничтожают связь ребенка с родителем, но сохраняют абсолютную психологическую власть одного над другим?! Что-то выжгло их кровные узы на системном уровне, но Ариадна все равно отдала жизнь за эту женщину! Ее справедливой смерти она предпочла не существовать! Ты можешь дать название чувствам, стоявшим за этим?! Ты представляешь, какие вещи породили их?!

Нет. Я не представлял.