Онлайн книга «Город звериного стиля»
|
Мур для храбрости потрогал архейский гнейс в кармане и сделал шаг к Егоше. Та приоткрыла глаза, устало, по-старушечьи. Мур шагнул еще – она изумленно подняла голову, моргнула. Да это не собака, это какой-то недоделанный медведь. Помесь медведя с выдрой. Он шагнул еще, разглядывая – широкие лапы напряглись. Шерсть буро-черная, грязная, тусклая. Старое животное. Еще бы. И тут дошло: — А ты же росомаха, – сказал Мур вслух. Егоша сморщила переносицу, обнажив тупые клыки, но не зарычала, не загудела. Да она и Колика нечаянно поцарапала, а вовсе не хотела сожрать, понял Мур. Припугнула просто. На что ей тушка Колика – к чему потусторонним существам обыкновенный белок? И почему такое чувство, что ей нужна поддержка? — Что ты ешь? В самом деле людей изнутри? – спросил Мур и сразу рассердился на себя за этот вопрос. Мало ли что она жрет! Может, души еще не рожденных младенцев. Ага. Душ нет. Мозг материален. И мир материален. Но… Вон Егоша – тоже, что ли, материальна? Или состоит из каких-то мистических кварков[20] и колдовских мюонов[21]? Не стоит нырять в безумие. Надо отвернуться и уйти в дом, затопить печку… Но Мур почему-то стоял на месте. Снова потрогал камешек, потом – дедову пряжку на шнурке под свитером. Вблизи Егоша выглядела совсем уж доисторической. И да, была похожа на зверя с пряжки. Он сказал, что думал: — Мне тебя жалко. Егоша спрятала клыки и положила голову на снег между лап. Такую позу исследователи пермской бронзы называли «жертвенной», он читал у деда в подвале. Егоша этак хочет что-то сказать или просто устала? Как же ей надоели, должно быть, бесконечные Мураши. Бесконечные люди. — Ты дух речки Егошихи? Кто ты? Егоша шумно вздохнула, совсем как настоящий зверь. И исчезла. Наверное, совсем он ей надоел. Мур тоже шумно вздохнул и побежал в дом – до занятия с репетитором оставалось пять минут. 2 Зима кончилась. Вернее, ей оставался последний день, сегодняшний. Учителя тоже посмотрели на календарь и теперь пугали экзаменами, как сговорившись, на всех уроках. — Хватит мечтать, заземляйся, – проворчала Долька на алгебре. – Ты какой-то странный теперь, как обалделый. А раньше был веселый и добрый. — Я добрый. Вроде бы, – иные, взрослые, серые мысли временами заштриховывали весь прежний мир. Он узнал так много новых людей, и еще узнал, что люди веселые и добрые, только если им хорошо. А хорошо не бывает всегда. – Не знаю просто, кем быть, каким быть. Черт его знает, как в этом мире найти силы быть добрым. И, главное, зачем? Даже прежних теплых чувств к Дольке он находил в себе на донышке. После того как она фыркала на грубую древнюю бронзу в музее, не хотелось показывать ей что-нибудь красивое – да от усталости он и не замечал ничего такого давно. Проще было купить ей капучино с пирожным, тогда она переставала ныть. Но ведь Долька не виновата, что такая. Не то чтобы жадная, а просто настроенная всегда брать. Ну, и ей всегда нездоровится. Или вроде бы нормально себя чувствует, но вся на нерве и глазами блестит, как зеленая лихорадка. — Как это ты не знаешь, кем быть? — Ну… Все-таки геологом, наверно, – он пожал плечами: – Раз уж так все складывается. — Так сложи по-своему. — Да все меня устраивает. Геофак так геофак. Я люблю камни. Устаю сейчас просто. |