Книга Город звериного стиля, страница 8 – Ольга Апреликова

— Почему мне?

— Потому что ему не надо. Съездим с тобой на днях, дом проведаем.

— Дед, кстати, а ты кого в маленьком доме прячешь? Там свет горит внизу, я с улицы видел. А дверь во дворе – на замке.

— Много будешь знать – скоро состаришься, – усмехнулся дед. – Да мастерская у меня там, парень, я забыл, видать, свет погасить. Бог с ним. Все равно все твое будет… Покажу потом, как пойму, что ты за камешек. С виду-то вроде не пустая порода. Ну что, как в школе? А в школу-то в какую поступил?

— Где взяли. Большую улицу, по которой трамваи ходят, перейти и дальше почти все время прямо-прямо по Островского. Можно на автобусе, можно пешком минут двадцать. Около Угольного института.

— Вот так случай! Ну надо же, – хмыкнул дед. – Старая школа, довоенная. Отец твой там учился. И я, только она тогда называлась «Первая железнодорожная». А в войну там госпиталь был. Завтра пойдешь? Каникулы-то когда?

— Каникулы уже. Но там елки новогодние, я с ребятами познакомился, помогаю им. С девочкой еще, она Хозяйку Медной горы играет.

— Кого-кого?

— Хозяйку Медной горы.

— Нехорошо.

— Почему? – изумился Мур.

— А вдруг настоящая приревнует, – усмехнулся дед. – Красивая?

— Очень! Завтра еще две елки с утра, а потом, они говорят, на Егошиху пойдем, кататься. Что такое Егошиха?

— Речка в логу. Кататься? Так тебе чего, санки, что ль, надо?

— Я сам не знаю.

— Да в логу такие склоны! Трамплины видел?

— Нет, я как-то ничего еще толком не видел. Только вокзал, школу да автобусы.

— Я там, на Егошихе, тоже в детстве катался. На круге деревянном от бочки, – задумчиво сказал дед. Муру почему-то вдруг стало жалко его, старого, костлявого, вернее, жалко его старые, источенные жизнью кости, за которые слабо держалось усталое тело. – А то еще ледянки намораживали, снежку с водой намесишь, навозца конского подмешать – летят! – дед чего-то совсем загрустил. – Вот и жизнь так же пролетела. Мигом. Вроде вчера только в логу катался, а уж скоро семьдесят жахнет. Ох. Вспомнил чо-то, как дедынька вон тут, под окошком сидел и те же слова говорил, мол, как вчера парнишкой был. Двенадцать ему было, как революция началась и все перевернулось, – дед почему-то вздрогнул и странно посмотрел за окно, а потом на внука, и снова будто бы испытующе. – А мы всё живем.

Мур поскорей спросил:

— И ты всегда здесь жил? В этом доме? – он вспомнил вчерашний кабинет нотариуса и документы, по которым теперь стал владельцем этого странного дома. Даже двух. И конюшни. И дров. И гаража над логом. Дед подарил ему все это, чтобы не заморачиваться с завещанием. Интересно, почему он не хотел, чтобы эти хибарки по наследству получил отец? – А дому сколько лет?

— Да уж за двести. И построен на том месте, где всегда наша родова жила. Я так-то всю жизнь по горам да по пещерам мотался, но возвращался всегда сюда.

— И родился прямо здесь?

— А родился я посередь Камы, на пароходе, не дотерпел до Перми, – усмехнулся дед. – Но пермяк, коренной пермяк. И ты – пермяк.

— Дед, а если снесут домики эти?

— Скоро-то не снесут. Тут большое строить нельзя, песчаники, все в лог сползет. Поживем еще. На мой век хватит.

— Да я б хотел, чтоб и на мой хватило. Тут… Странно так. История.

— Еще б. Мы тут, по преданию-то, с дотатищевских еще времен, с первого Мураша. Деревня здесь с давних пор. Починок, дак мы, дед говорил, с того починка еще строгановского, по летописям с тыща шестьсот сорок седьмого года. А деда говорил, с пораньше, мол, пищальник Петро Петров сын, тот в записях с двадцать третьего… Дак и до записей всяких тут жили. Не только русские, а и до них много кто. Народы уральские.