Книга Клювы, страница 28 – Максим Кабир

«Из цветов вылезла рука», — подумала Надя.

— Из роз вылезла рука.

Надя улыбнулась в кулак. Сколько лет прошло, сколько поколений сменилось, а страшилки одни и те же. Про гроб на колесиках, про пиковую даму и Надина любимая — про красные перчатки. В детстве ей даже кошмар приснился: ведьма с багровым лицом и багровыми лапами.

— Как это? — спросил скептик Митрофанов. — Прямо из бутонов?

— Прямо-прямо. Стала рука девочку душить.

«И так продолжалось три ночи», — подумала Надя.

— Девочка теряла вес, худела. Отец ее решил разобраться. Вооружился топором, лег к ней в кровать.

«А в двенадцать часов…»

— Из розы полезла рука. Отец — раз! — топором ударил, отрубил мизинец. Утром счастливая семья собралась на кухне, смотрят… — Ермолаев выдержал эффектную паузу. — А у бабушки мизинца нет!

Надя распахнула дверь, и темнота заверещала детскими голосами.

— А ну молчок! — цыкнула вожатая. — Этаж мне перебудите.

— Надежда Юрьевна, — пискнул Митрофанов, — мы спим!

— Вижу я, как вы спите. Двенадцать часов…

— У-у-у… — загудел Ермолаев.

— Я кому-то тут поукаю! — пригрозила Надя. — Давайте на боковую.

— А если бессонница? — закряхтели пружины сбоку.

— Считайте овечек. Спорим, не досчитаете до ста?

— Спорим!

— Ну все, спите. Ермолаев?

— Да, Надежд Юрьна?

— Классная история.

Она прикрыла дверь. Пошла по скрипящим половицам в комнату персонала. Койки пустовали. Воспитатели сбежали на пляж пить портвейн и целоваться.

А ей надо придумывать кричалку и зубрить сценарий закрытия смены.

Надя сгорбилась над столом, заваленным плакатами.

— Мы прощаемся сегодня, до свиданья говорим.

После тридцатой овечки дети покинули кровати, просеменили по коридору и тихонько вошли в воспитательскую комнату. Надя просила, плакала, выла. Но никто не проснулся на этаже. Когда дети сходили по лестнице — к берегу, к фигуркам взрослых у моря, их ручки были словно одеты в красные перчатки.

Тверь…

Дежурная сестра послюнявила палец.

Что за напасть?

«Падение в бездну — к сердечной болезни».

Она помассировала грудную клетку.

Этого только не хватало. Почки, гастрит, гайморит… Но мотор пока не барахлит, тьфу-тьфу-тьфу.

Она отложила сонник, взяла другой, потолще.

«Пэ». Падает посуда, падает снег, падает метеорит… Падение в бездну.

«Ваша жизнь на грани серьезных перемен».

По травматологическому отделению пробежал сквозняк. В одной из палат что-то глухо стукнуло — сестра хмуро огляделась, но не покинула пост. Плотнее укуталась шалью.

Перемены… перемены, это плохо. Сменится главврач, и ее отправят на пенсию. А жить как?

Третий толкователь, в измочаленной суперобложке, лег перед дежурной. Здесь ответы разнились в зависимости от специфики падения. С моста — судьбоносное испытание. Нет, не было моста. С края — вот! — к изумлению.

Изумление — не очень хорошо. Изумление для ее возраста равно сердечной болезни.

Что тут дальше?

Падать медленно — к…

Сестра вздрогнула.

И вслух не скажешь, к чему.

Ну нет, рано мне, надо детей на ноги поставить, надо завещание написать, надо…

Она оторвала от сонника слезящиеся глаза и увидела за пеленой людей.

Пациенты (какого лешего?) выбрались из палат.

Те, что шли на поправку, и те (сердце болезненно сжалось), которых прооперировали сегодня. В гипсе, на неустойчивых едва сросшихся ногах, со спицами в мясе.