Книга Кровавые легенды. Русь, страница 34 – Александр Матюхин, Максим Кабир, Дмитрий Костюкевич, и др.

Ей показалось, что в зеркальце заднего вида мигнули фары чужого автомобиля. Снова вспомнила про мужчин в спортивных костюмах. Неужели они и сейчас здесь? Не дадут выехать за пределы Бореево? Догонят, подрежут, вытащат в темном лесу под дождем? Впервые Надя подумала о том, что ввязалась в игру, в которую ввязываться не стоило.

Снова мигнули огни.

— Но есть одна деталь! – крикнул Моренко, выстукивая тонкими музыкальными пальцами по пластиковой панели. – Я не умею водить машину. Так глупо. Никогда не любил. Мне дарили еще в Советском Союзе, сначала «Москвич», потом «Жигули» какие-то. Стояли в гараже, а потом я продал.

— Вы это к чему? – Надя прибавила скорость.

Через два километра снова подъем на нормальную трассу, и там можно будет разглядеть путников сзади.

— Простите меня, я бездушная эгоистичная сволочь и всегда ею был! – крикнул Моренко. – Но вас хочу вытащить. Сразу понял, что вы со мной на одной волне. Только у меня уже нет будущего, а у вас есть!

— Что?

— Меня заставляют, понимаете? Вляпался. Увяз коготок – всей птичке конец! И вас хотят тоже утащить. Потому что вы исполнительная, таких любят везде, хоть под водой, хоть у черта на куличиках. Давайте так, Надежда… какое правильное все же у вас имя… Давайте так: как только выживете, сразу бегите из этих краев. Бегите, пока не выдохнетесь. Про меня забудьте, я человек конченый. Бегите!

Моренко метнулся к Наде, ухватился за руль и неожиданно резко вывернул его вправо. Надя закричала, но крик застрял в горле от первого же сильного удара. Автомобиль на полном ходу сорвался с трассы, его подбросило вверх и в сторону. Фары выхватили стремительно приблизившиеся стволы деревьев, а потом лобовое стекло как будто вспухло и разлетелось на сотни мелких осколков. Ремень безопасности сдавил грудь, голова болезненно дернулась, где-то в шее будто порвали нить, и огромная раскрывшаяся подушка заполонила перед Надей взор, ударила по носу, перекрыла кислород.

Из Нади вышел воздух, из каждой клеточки, и она потеряла сознание.

Дело было так.

На рыженькую девчонку у Коли был неунывающий стояк, но она заглядывалась на подкачанных старшеклассников и студентов, а не на щуплого костлявого одноклассника, который вдобавок еще и с прибабахом.

Коля завидовал, страдал, но все, что ему оставалось, – это дрочить в дырку уличного туалета, что стоял на заднем дворе родительского дома. Рыженькая в его ярких мечтах стонала от удовольствия, закидывала ножки на плечи, сжимала руками собственную маленькую грудь, а сквозь растопыренные пальчики с красными ноготками проглядывали красные же набухшие соски.

Коле много не нужно было, он кончал секунд за тридцать, но, когда грезы отступали, приходила реальность, в которой рыженькая сидела через две парты спереди, шушукалась с подружками, заигрывала с Пашкой и Толиком, а на Колю если и смотрела, то с недоумевающим высокомерием.

Он к ней боялся подходить. Не стеснялся, а именно боялся, потому что знал, что отошьет, обсмеет, а еще и натравит кого-нибудь из своих ухажеров. А Коле проблем не нужно было. Поэтому, подрочив, брал гитару, уходил к яблоням, которые росли в глухом участке огорода, и там, сидя в неприметном уголке под ветками, бренчал наивное, болезненно лезущее из глубины души.