Онлайн книга «DARKER. Твари и хвори»
|
От Никитичны исходили такая густая угроза и такая насыщенная опасность, что Керзон, казалось, осязал их и обонял. Человеческой речи он не разумел и был способен лишь ее воспроизводить, но суть того, что бормотала себе под нос новая жиличка, улавливал. — Чего пялишься, тварь? – уставившись на Керзона, цедила Никитична. – Думаешь, не доберусь до тебя? Ошибаешься. Это сейчас ты мне не шибко интересен, но настанет и твой день, не сомневайся. Никуда не денешься, сдохнешь. Чего вылупился, говнюк? Не веришь? Зря. Керзон верил, еще как верил. К корму он на всякий случай не притрагивался. Даже воду пил скрепя сердце и к концу недели оголодал так, что едва не валился с жердочки. — Ты будто с голодного края приехал, – удивлялся Васечка, в воскресенье принявший эстафету. – Вернее, прилетел. Вот это, я понимаю, аппетит! На-ка тебе добавку. Насытившись, Керзон захлопал крыльями, защелкал клювом, заклекотал, но впечатления на Васечку не произвел. У Мордехая был хотя бы способ привлечь внимание, предупредить. Он этот способ применил и потому расстался с жизнью. Расстаться Керзон был согласен, но способа предупредить у него не было. Ничего у него не было, кроме фраз, которые он умел произносить и не умел связать в единое целое так, чтобы его поняли. — А ну, послушай, – попросил Васечка, когда крылья у Керзона бессильно опали, а щелканье с клекотом стихли. – Как тебе это: – Брежнев речь вчера толкал В Доме пионеров. Всех детишек заебал, Бровеносец херов. Керзон не ответил. Смолчал. — Ну же, – подбодрил Васечка. – Скажи! Ну скажи же! Керзон молчал. — Брежнев, – подсказал Васечка. – Брежнев пи… Керзон молчал. Он изо всех своих немощных попугайских сил пытался донести, что все изменилось. Что стало не так, как обычно, не так, как всегда. Он не мог. У него для этого не хватало мозгов. — Не нравится, стало быть, – сделал вывод Васечка. – Ладно, послушай другой: – Фильм я посмотреть хотел Сержио Леоне, Но с экрана лишь пыхтел Злоебучий Леня. Керзон молчал. Сказать «Брежнев пидарас» его сейчас было не заставить даже под страхом смерти. Но Васечка не понял опять. — Ты прав, – уныло сказал он. – Говно стихи, что тут говорить. Восьмое марта в високосном году выпадало на субботу, так же как двадцать третье февраля. За сутки до праздника порог коммуналки вновь перешагнул участковый. Но на этот раз вслед за ним вместо чемоданов с баулами двое грузчиков втащили полсотни разнокалиберных картонных коробок. А вместо новой жилички нарисовался бородатый толстяк из ЖЭКа. Он содрал перекрестившие вторую левую бумажные ленты, отпер входную дверь и гаркнул: — Затаскивайте! — Это чье же имущество? – подступился к коммунальщику Михаил Иосифович. – И на каком основании? — На основании постановления жилищно-эксплуатационной конторы. Жить в этой комнате пока никто не будет. Она временно отводится для хранения бытовой техники. Получасом позже участковый вручил ключ от новоиспеченного склада бытовой техники Никитичне, поздравил жильцов с наступающим и отчалил. Наутро наступающий наступил. Праздновали, как обычно, на кухне. Выпивали, закусывали. Добрым словом поминали покойных. Пели. Разошлись раньше обычного. Как-то так получилось. Настроение, видимо, было не то. В воскресенье Керзон переехал от Васечки к Буберманам. Он едва не трясся от страха, когда клетку водворяли на новое место. Беда была близко, на пороге. Керзон точно, наверняка знал, что она вот-вот придет. Только не знал к кому. |