Книга DARKER. Твари и хвори, страница 41 – Майк Гелприн, Михаил Парфенов, Александр Матюхин, и др.

Сверху оползнем гремит Истукан, и, когда он склоняется над жаровней, я вижу его громадную квадратную башку и грубо вытесанные черты лица. Губы, походящие на бордюры, расходятся, и поток воздуха едва не сбивает меня с ног, а угли вспыхивают Везувием.

— Полегче, – цежу я и поправляю прическу.

Истукан кладет Женю на решетку и придерживает одним пальцем, как мотылька. Пока я срезаю с Жени одежду, привычно любуясь атлетическим телом, он мотает головой и только бормочет:

— Помоги, горячо… Помоги!

Выглядит он совершенно безумным. Что ж, так даже лучше, безумие для него сейчас – единственное спасение.

— Все хорошо. – Я заглядываю ему в глаза. Он что, расплакался? – А будет еще лучше. Ты только потерпи, ладно? Ради нас.

Он не помещается на решетке целиком, а потому Истукан выламывает ему руки и ноги – в каменных пальцах они выглядят как спичечки и хрустят так же. На суставах рвется плоть, обнажая треснувшие кости; кровь шипит, попадая на угли.

Вот теперь Женя орет, в какой-то момент мне даже кажется, что от натуги у него лопнет горло. Напрасно, за пределами «комнаты» его никто не услышит. Я наскоро приматываю его искалеченные конечности велосипедными тросиками к решетке и ухожу на кухню.

Там мать смазывает майонезом куриные бедра перед отправкой в духовку.

— Скоро будем кушать, – сообщает она.

Первым делом иду к раковине отмыться от угольной пыли. Кажется, блузку теперь спасет только стирка. Пока я чищу и шинкую чеснок – много чеснока, – мы болтаем о всяких пустяках, и от этой непринужденности у меня в груди парным молоком растекается приятная легкость. Мать снова начала ходить в театры и на танцы, у нее наконец появились нормальные подруги, и она даже задумалась, не вернуться ли ей к репетиторству. Я рада за нее, искренне.

Прислушиваюсь к себе, пытаясь отыскать следы той ненависти, что испытывала к ней столько лет, и на самом дне нахожу лишь горстку давно остывшей золы.

— У вас все серьезно? – спрашивает мать, а я тем временем выкладываю на противень помидоры и очищенный лук.

— Теперь уже да.

— Главное, чтобы любил тебя, милая.

— Куда он денется.

Иду проверить Женю и по пути заглядываю к отцу. Тот полулежит в новеньком кресле – прикупил с последней премии, когда его восстановили на производстве, – с банкой кваса в руке.

Я кидаю короткий взгляд на телевизор:

— Кто побеждает, пап?

— Наши! – делится он радостью.

Годами я жила с животными, причем из них не только Ташка гадила под себя. Отец попал под сокращение и запил, стал поколачивать нас с матерью, а та, вместо того чтобы выставить ублюдка, нашла своеобразный способ «укрепить семью» – присоединилась к его попойкам. Забавно, как постоянные драки, алкогольная деградация и наплевательское отношение к дочери могут объединить людей.

Но люди меняются.

В жаровне весело потрескивают угли, поедая капающий с лопнувшей кожи жир. Женю бьет крупная дрожь, но он хотя бы больше не кричит. Волосы его сгорели, и голова почернела; в плотно сжатой челюсти раскрошились зубы.

От таких мучений человеку давно пора было бы умереть или хотя бы отключиться, но рядом с Истуканом все иначе. Без боли нет преображения.

Разумеется, Женя не узнал своего же подарка – медальона с каменной головой, привезенного из командировки в Центральную Америку. Нормальные люди из Мексики везут текилу, кофе, ювелирку, на худой конец пончо или сомбреро, а я получила… это. За попыткой подавить возмущение я тогда пропустила мимо ушей, что безделушка древняя, как дерьмо ацтека.