Онлайн книга «DARKER. Твари и хвори»
|
Он провалился в тревожный сон, колкий и жаркий, как шерстяной свитер на голое тело. Проснулся в полдень, разбитый и вялый. Руки не поднимались, тело не шевелилось. Дед велел приготовить пожрать – Сава неохотно выполнил его распоряжение. А потом дед снова его избил и высек. Оля не стучала. Дед достал ножницы и стал обрезать Саве волосы, а потом намылил редкие обрезки, оставшиеся на голове, и стал их обривать ножом: неаккуратно, криво, кусками, царапая голову. Сава чувствовал, как сползают на брови и виски капли крови, как хлещет струйка из взрезанного затылка по спине, и плакал молча. За каждый всхлип дед прорезал ему еще одну полоску на предплечье, давно уже гноящемся и потемневшем. Сава почти разучился думать. Он сидел, глотая слезы, и пытался уйти от боли, спрятаться в себя, в воспоминания, в мысли об Оле. Оля все так же не стучала. Ее васильковые глаза сперва выцвели в памяти, затем рассыпались – остался серый пепел, осталась земля, остался ад из говна и мяса, остался дед, осталась боль, зверская-пьяная-милая боль, осталась брага и блевотина, осталась на все готовая бадья, осталось доесть все обратно, осталось небо, как всегда, бессердечное, осталась ночь, осталась боль, осталась боль, осталась боль… Дед не произносил больше ни слова. Даже не сидел в яме и даже не катался по полу. Он только раз отпер погреб, пока Сава лежал связанный (чтобы за ним не сунулся), спустился туда с ножницами и вылез с прядью Олиных волос. Потом бросил в печь и сказал: — Скоро, скоро. Сейчас мы ей канал откроем, чтобы душенька из ада вылезла, проскочила ветерком, вдохнула цветочковый дух в васильковые глазки, кровушку по жилам разогнала, разогнула ручки-ножки, чтоб вернулась Оля. Больше дед ничего не сказал. Молча запер погреб, молча развязал Саву. Сава тоже не издал ни звука. От него осталась только боль – она вытеснила все и освободила место для пустоты. Дед велел Саве уйти спать. Тот добрел до кровати и осторожно улегся. Последних его сил хватило лишь, чтобы приподнять голову от плоской выцветшей подушки и прислушаться. Оля не стучала. * * * Сава опять проснулся ночью. И не мог ни стонать, ни шевелиться. Ему казалось, не осталось больше в теле мест, которые не болели бы после истязаний. Оказалось – осталось. Дед наваливался сверху, сдергивая с Савы исподнее. Еще не до конца все осознавая, не вынырнув из сонной темени, Сава понял: место еще осталось. Он пытался мыслить пустоту, пытался уйти в ничто, раствориться в землице, зажмурить глаза и не плакать, но боль вырывала его из внутреннего гроба. Заставляла жить, заставляла страдать. Заставляла сучить ногами и срывать горло криком. «А Оля все не стучит, – думал Сава, снова кусая подушку и смаргивая слезы. – И не застучит». * * * Спустя час, когда послышался храп, Сава осторожно встал. Ковыляя осторожно, добрался до кухни, где на топчане у стола спал дед. На столе лежали ножницы, которыми он зачем-то днем ранее резал волосы, еще пытаясь убедить Саву, будто Олю можно вернуть. Жидкие седые волосы раскинулись на подушке одуванчиковым пушком. Дед храпел, раскрыв рот, кадык его в серой щетине дергался в такт дыханию. Сава занес ножницы дрожащей рукой. На изрезанном предплечье выступила сукровица. Казалось, дед сейчас перехватит руку и вонзит ножницы Саве в глаз. Было страшно. Лишь взмахнуть и пробить шею этой сумасшедшей твари… Но этот простой короткий взмах все никак не давался. |