Книга Искатель, страница 105 – Джеймс Смайт

«Спасите!» – скулит он.

— Я бы спас, если бы мог, – говорю я. Я весь день жду, пока он уснет, а он не спит, и мы снова совсем потеряли счет времени, потому что здесь как в Арктике – вечный дневной свет от светильников. Я за подкладкой принимаю обезболивающие и сплю так чутко, что, скорее, вовсе не сплю. Я не припомню, когда в последний раз спал целую ночь, каково это – опустить голову на подушку, ощутить неподвижность кровати и уплыть в настоящий сон. Я не помню, что такое настоящие сновидения: такие, как бывали раньше, отзвуки предыдущих моих версий, они не имели никакого отношения к моему бездействию. Они, скорее, помогали мне держаться. Я жду, когда Кормак уснет, чтобы мне можно было выйти, но он не спит, и я наблюдаю за ним.

Я понимаю, что мне уже не спать до смерти, во всяком случае, не спать в кровати с одеялом, подушками, матрасом, с теплом лежащего рядом человека, делящего со мной пространство.

«Я просто хочу попрощаться с Еленой, – произносит он. Он смотрит на ее фотографию, а корабль полон шума веселящейся команды с первого отправленного домой видео, где мы лгали и молчали про Арлена. Шум веселья цепляется к каждому слову Кормака, нарастает и спадает с удивительной безмятежностью. – Я так по ней соскучился. – Он гладит ее фото на экране, а потом обхватывает себя руками, крепко обнимает, морщась от каких-то своих мыслей. – Это так несправедливо!»

Он снова протягивает руку, включает видео с Эмми себе в наказание, потому что он настолько близок к признанию вины, насколько на это способен. Он смотрит, как она рассказывает о своем обучении, улыбается непринужденной, полупрофессиональной улыбкой, и он колошматит по клавиатуре, записывая письма к Елене, к своим родителям. Он знает, что те их не прочитают – что это никак не возможно, – но это его не останавливает. Он плачет и пишет им, поначалу обретая в этом очищение и силу, потому что в них есть настоящий смысл, а потом спохватывается, что наделал, ведь люди, которым он пишет, еще более мертвы, чем он, а отсюда нет возврата. Ему только и осталось, что присоединиться к ним, а он всегда был атеистом, никогда не верил в высшие силы, тем более здесь, где так холодно, темно и абсолютно ничего нет.

Завтра он сломает ногу. Мы почти дошли, Кормак. Почти справились.

Когда тот Кормак дает нам силу тяжести, я держусь на подкладке, упираюсь, чтобы не свалиться, и не вижу, как падает он, но слышу, как трещит его нога при неловком приземлении – так невысоко падать, но так губительно. Я невольно морщусь и принимаю обезболивающее – это нутряная реакция, рефлекс. Он воет, и к тому времени, как я на цыпочках подбираюсь к вентиляции, мне видна кровь, промочившая его белый костюм, изогнутая нога под штаниной – как коленчатая труба – и торчащая наружу кость. У меня от одного ее вида начинает болеть нога, и я тру себе шрам, неровно и плохо заживший. В каюте он подтягивается к аптечке Эмми, выдергивает ящики и при этом рычит, как собака на цепи. Он на удивление вынослив – переносит боль куда лучше, чем я ожидал, даже без слез, только подвывает от боли. Он хватает шприц с обезболивающим, всаживает себе в шею и жмет на поршень, а я смотрю, как у него появляется стеклянный блеск в глазах, как вещество попадает в кровь, снимая острую боль. Этого мало – он тут же всаживает себе еще и старается не замечать, под каким углом торчит кость, и крови тоже. Если позволит себе подумать о крови, он, скорее всего, сорвется. Дальше идет инъекция антисептика, чтобы избежать заражения, он колет себя, как опытный профи, отчаянно сражающийся за жизнь на каком-то поле боя, а потом смеется, вспомнив, что ему все равно умирать, антисептик от этого не поможет, и все это – боль, кость, риск заражения – ни малейшего значения не имеют для мертвеца. Он решает перевязать и закрепить ногу, потому что нуждается в подвижности. Он не намерен просто так лежать на полу в ожидании смерти.