Книга Искатель, страница 24 – Джеймс Смайт

«Кормак, – скажу я, – вот об этом знаешь только ты», – но он станет отрицать, что ему это известно, или обвинит меня в чтении его старых дневников. Он возглавит нападение на меня. Он затолкает меня в шлюз и вышвырнет в космос, и все они будут смотреть, как я ору, умирая, – чужак, клон, безмозглая, грубая аномалия, и он даже виноватым себя не почувствует. Конечно, будет отчаянно недоумевать, но виноватым себя не сочтет, потому что настоящий я – это он, а я бы не почувствовал – не знаю, откуда я это знаю, но как будто вижу, как это разыгрывается у меня в голове, или это интуиция, нутряное чувство. Придется остаться здесь, не то они примут меня за сумасшедшего – или его примут.

Он сумасшедший? А я?

Я слышу, как просыпается экипаж, как они выбираются из коек. Я скорчился под этим ящиком, в ужасе всхлипываю и кусаю губу, чтобы не шуметь. Я слышу собственный голос – он вроде бы лучше других разносится по коридорам. Или это сознание играет со мной шутки – никогда не думал, что так громко говорю. Квинн поднялся первым и нашел Арлена, разбудил Эмми, и они вытащили его тело, пытались спасти. Пока они пристегивали его к столу – операционный стол тот же, за каким мы едим, здесь все многофункциональное, его каждый раз вытирают для новой операции или обеда, – проснулись остальные. Я слышу плач Ванды и как Гай предлагает проверить его койку, а Эмми закрывает ему глаза.

«Ничего себе пробуждение», – говорит Квинн, вроде бы про Арлена, а на самом деле о себе.

«Должно быть, что-то случилось с подачей воздуха, – слышу я свои слова, свой голос, как в записи, чуточку гнусавый, не совсем как есть, но определенно мой. – Или там трещина?»

«Нет там трещин, – отвечает Гай. – Будь там трещина, дверца бы не заперлась. Система замкнутая – пока не заработает, не закроется».

«А если прокладки?»

«Если герметизация нарушена, тоже дверь не защелкнется. Тут что-то другое. Такое случается – напортачили с программой или с проводкой, или где-то закоротило. Перепады температуры, знаешь ли. Бывает».

Мы не раз шутили, что он попадает в стереотип: долбаная немецкая деловитость. Это давно началось, еще при подготовке, но тут мы впервые по-настоящему заметили. Я все помню. Могу вытащить из памяти, что сейчас скажу: слова у меня на языке одновременно со словами того я.

«Бывает, а не должно бы».

Мне не видно, но я помню, как это было: я обнимал Ванду, говорил, что все обойдется, хотя почти ее не знал. Утешал. За спиной у Гая мы говорили, что слишком он холодный, слишком конструктивный. Квинн возразил, что он таким и должен быть, что если не он, то кто же? А Ванда все плакала: я совсем забыл, что ее в тот день пришлось накачать успокоительными, что Эмми пришлось снова уложить ее в койку. Мы, когда в них спали, пристегивались и закрывали дверь, но не запирались. Я забыл, что некоторое время Ванда тоже была все равно что мертвая.

Я слышу, как они спорят, силясь вернуть Арлена к жизни, но очень быстро отступаются, потому что Эмми говорит, что тело в таком состоянии уже не вернуть. Это она в конечном счете их останавливает и называет время смерти – как в больнице. И тогда все вздыхают, а Квинн что-то гневно выкрикивает, а Гай вроде бы не слушает, потому что надо заняться делом. «Корабль, – сказал бы он, если бы его спросили, – сам о себе не позаботится».