Книга Искатель, страница 45 – Джеймс Смайт

«Ох, знаешь, если можно завалить экзамен, где нет неправильных ответов, уверена, что мне это сейчас удалось». – Она сказала это без улыбки, сбросила с себя прежний лоск. Я ни разу не спросил, хочет ли она лететь: наблюдая за тем, как она себя ведет (и со мной, и с врачами, которые заглянули в свои машинки и сказали, что она годится), я понял, что хочет не меньше других.

Я следую за Вандой по кораблю. Мы все за спиной звали ее Юнгой, но не в лицо. Нам казалось – мне казалось, – что это ласковая, безобидная кличка, что Ванда поддерживает шутку, но мы ошибались. Я слежу, как она прибирает, проводит базовую диагностику, на которую не находится времени у Квинна. Я слежу, как она помогает Гаю в Пузыре, проверяет, сняты ли и занесены ли в журналы показания телескопов и камер, готовы ли к отправке домой. Я наблюдаю, как она исполняет все, чем неохота заниматься другим, а никто ей спасибо не скажет. Она уходит в пустую раздевалку и плачет, тихонько всхлипывает себе в ладони, как кинозвезда пятидесятых годов, как сворачивается в комочек, в позу зародыша. Что самое приятное в невесомости – это возможность заниматься воздушной акробатикой. Она медленно разворачивается – непроизвольно, не переставая плакать. Никто ее не слышит.

Она возвращается к своим обязанностям, а я слежу за ней по всему кораблю. В главной каюте она готовит еду, пока Эмми с Квинном чему-то смеются, а я печатаю на компьютере.

Квинн склоняется над каютной панелью, постукивает пальцем по экрану.

«Это что за сообщение?» – спрашивает он, и Гай тоже наклоняется посмотреть.

«Это пустое, – говорит Гай. Хотелось бы знать, не о том ли числе они говорят, что я видел перед смертью. Может, о том самом. Может, я разгадаю эту загадку. – Это просто новые данные по одному моему эксперименту».

Он снова отходит к Пузырю. Экран мне не виден – если на нем то число, я теперь уже не узнаю.

Ванда разогревает еду – батончики со вкусом курятины из фастфуда, – и раскладывает на столе вместе с хрусткими белыми мешочками кока-колы.

«Ужин готов», – говорит она. Мы пристегиваемся и едим. Я сажусь к остальным, разворачиваю свой батончик – однородная плитка из заморозки вкусом немного напоминает сосиски с картошкой, – и никто не заводит настоящего разговора, пока Квинн не напоминает Эмми о ночном сновидении.

«Надеюсь, сегодня ты нас не перебудишь», – говорит он. Она пихает его в плечо.

«Я же не нарочно».

Я их снимаю – в мою программу входит съемка сценок, где все выглядят друзьями, чтобы показать, как мы хорошо ладим между собой, как увлекательна эта экспедиция, – а на притихшую Ванду не обращаю внимания. А теперь я наблюдаю за ней и все вижу.

Ванде выходить наружу через двадцать четыре часа. Полный стоп назначен на утро, и тогда же будет трансляция домой – наша первая с силой тяжести, – а потом Ванда наденет скафандр и отправится в темноту, оставив нас завтракать, и погибнет. Я наблюдаю за ней наяву, она не знает, что смотрю, как она дает интервью под запись – разговор ни о чем, болтовня, ежедневные записи рутинной работы. Тот я, что берет интервью, ничего не замечает, не задает ни одного вопроса, который мог бы действительно что-то о ней рассказать, помочь ей пройти тот ад, в котором она жила. А он вместо того интересуется, как статистика способствует эффективности корабля, сколько расходуется кислорода и как измеряется расход. Я помню, как просматривал те интервью после ее смерти и думал, какая она была скучная, как ей нечего было сказать. Задним числом.