Книга Искатель, страница 78 – Джеймс Смайт

«Охренеть как тупо», – говорит Квинн. Мы обедаем, отчего я за подкладкой чувствую голод, потому что так сосредоточился на том, что вижу, так хочу досмотреть до конца, ни секунды не упустить (вдруг это важно, вдруг это надо передать следующей версии меня, чтобы он смог с этим покончить), а я давно ничего не ел – и пытаемся сообразить, что не так с кораблем. Я мог бы разыграть открывающийся занавес, откровение – вывалиться из вентиляции и прокричать во всеуслышание о злодеяниях Гая и злодеях, мерзавцах из УПИ, вздумавших принести нас в жертву во имя прогресса человечества, – но не стану. Я и без сновидений (эхо?) знаю, что ничего не выйдет, что меня перезагрузят, не дав закончить рассказ, дикую теорию заговора, которую людям страшно как следует выслушать. Эмми спрашивает, не мог ли Гай что-то сделать, и Квинн его защищает – без души.

«Он говорил, что там проблема, и пытался исправить», – говорит он, и я слышу в его голосе сомнение.

«Мало ли что он сказал, – отвечает Эмми. – Мог и соврать».

«Что будем делать?» – спрашивает тот я.

«Есть еще один способ, – говорит Квинн, – но надо будет переписать код. – Он на секунду задумывается. – Ты мог бы выйти в космос, сделать что надо? Ты эти панели видел, да? Внутрь заглядывал?»

«Да, – говорит тот я, – один раз».

«Ладно. Я объясню, что надо делать, и ты справишься, да?» Он весь – уверенность, поддерживает мою веру в себя. Этими словами он говорит, что моих умений хватит. Ты, Кормак, способный. Он встает, подходит к компьютеру, выводит схемы и показывает мне провода, как они должны выглядеть. «Возможно, какие-то соединения нарушены, – говорит он, – и тебе надо будет подсоединить, восстановить их, но какие именно, я не знаю. Когда до них доберешься, попробуй менять так и этак – зачистить сумеешь? И скрепить зажимом? А я тем временем попробую отсюда ввести код. Ты мне говори каждый раз, как меняешь соединение, а буду вводить. – Он что-то замечает по моему лицу. – Не нервничай, – говорит он. – Ты же будешь на страховке, я в случае чего тебя вытяну, да это и недолго. Не больше часа».

Он посылает меня одеваться, и я медленно ухожу по коридору.

«Он справится?» – спрашивает Эмми. Квинн кивает. Он притих – что-то переменилось. Я прежде его таким не видел – не замечал, или этого не было. Это что-то очень личное, потаенное, но я все же присматриваюсь. Он идет за тем мной, следит, как я одеваюсь, объясняет еще кое-какие мелочи, а потом говорит, что закрепит мне страховочный трос, и закрепляет, надежно, а потом говорит, что откроет шлюз. Я помню, как стоял там, ужасаясь предстоящему одиночеству, а Квинн внушал мне, что все будет хорошо, ободрял с совершенной уверенностью, а потом нажал кнопку, и в ту же секунду я оказался снаружи. Сейчас я слышу, как закрывается герметичная дверь, но не вижу, как меня вытягивает на свободу. Мне это ни к чему, потому что я помню, как это было вчера.

Я помню чувство совершенного одиночества в первые несколько минут – такого одиночества, какого еще не бывало, потому что там был только я, металл и звезды. Я помню мысль о том, что будет, если я перережу трос, отпущу себя плыть, бороздить пространство – человек-спутник, луна, комета. Рассказывали про одного астронавта – не Армстронга и не Олдрина, – как он провел полчаса на темной стороне Луны без всякой связи, отрезанным от всего на свете. Он говорил, что было одиноко, но величественно. Один на один со Вселенной. Ради того и был затеян наш полет: ради величия. Я мог бы плыть в поисках бога, пока не кончится кислород, а потом я бы умер, но, может быть, удовлетворенным. Я помню, как подтягивался на тросе к кораблю, к навигационной панели, и принимался за долгую возню с винтами.