Книга Жестокость Холодного, страница 8 – Мелоди Лейн

Я посмотрела на поднос с едой. Желудок свело от голода и нервов. Дрожащей рукой я взяла вилку. Я буду есть. Я буду сильной. Я буду жить по его правилам. Пока не найду способ их нарушить и уничтожить его.

Я закрыл за собой дверь ее комнаты, и щелчок замка прозвучал как финальный аккорд. В руке я все еще чувствовал фантомное ощущение ее шелковистой кожи и тепла.

Импульсивный, непродуманный жест. Я никогда не позволял себе импульсов. Они — привилегия слабых. Я вернулся в свой кабинет, но не сел за стол. Подошел к бару и плеснул в стакан виски. Два пальца. Ровно столько, чтобы прочистить голову, а не затуманить ее. Внутри кипела смесь эмоций, которую я отказывался анализировать. Удовлетворение от ее вынужденного подчинения. Раздражение от ее дерзкого взгляда. И что-то еще что-то похожее на азарт. Она не сдалась. Она затаилась. Как маленький, но гордый зверек, который ждет момента, чтобы вцепиться в горло. Я достал из кармана сложенный лист бумаги. Развернул. Ее рисунок. Она видела меня чудовищем. И она не ошиблась. В этом мире, чтобы выжить и стоять на вершине, нужно стать монстром. Нужно вырвать из себя жалость, сострадание, сомнения. Я сделал это давно. Шрам на моем лице — ежедневное напоминание о цене, которую я заплатил за свой первый урок. Но, глядя на эти яростные, точные штрихи, я впервые за долгие годы почувствовал нечто вроде…. узнавания. Она нарисовала не просто бандита. Она нарисовала мою маску. Идеально выверенную, холодную маску, за которой я прятал все остальное.

Я аккуратно свернул лист и убрал его в сейф за картиной на стене. Рядом с документами на мои легальные бизнесы и парой пистолетов. Этот рисунок был теперь таким же активом. Опасным и ценным.

Я сел за стол и снова включил монитор с камерами.

Она сидела на кровати, спиной к двери. Ее плечи дрожали. Плачет. Ожидаемо. Но через минуту она выпрямилась, вытерла слезы и решительно направилась к столику с едой. Она села и начала есть. Медленно, без аппетита, но она ела.

Я выиграл этот раунд.

Мой телефон завибрировал. Звонил Демид.

Слушаю.

Аскольд Вячеславович, есть первая зацепка по Ромашкину. Засветилась его кредитка. Полчаса назад, оплата на заправке на выезде из города в южном направлении. Сумма небольшая, просто заправил бак.

Машина?

Старый "Опель". Неприметный. Номера пробили, зарегистрирован на подставное лицо. Он готовился.

— Конечно, готовился, — я усмехнулся. — Он не идиот. Просто недооценил, с кем играет. Поднимайте людей на юге. Мне нужны все посты ГИБДД, все камеры на трассе. Прочешите мотели и придорожные кафе. Он где-то рядом, залег на дно. И подключите "Сокола". Пусть прослушает эфир дальнобойщиков, может, кто видел что-то.

"Сокол" уже работает. Будет информация — доложу немедленно. Хорошо. Что по второму вопросу?

Конкуренты, которым Ромашкин должен был слить компромат, зашевелились. Пытаются выйти на нас через посредников. Нервничают.

Пусть нервничают. Скажи нашим, чтобы тянули время. У нас появился новый козырь. Понял. Это все.

Я сбросил вызов. Машина завертелась. Ромашкин допустил ошибку. Маленькую, но фатальную. Он думал, что может раствориться, но он оставил след. Теперь это вопрос времени. Мой взгляд снова вернулся к монитору. Кристина уже закончила есть и теперь стояла у окна, глядя в темноту. Ее силуэт был таким хрупким на фоне массивных сосен. Она была заложницей не только в моем доме, но и в игре, правил которой не знала. Игры, где ее отец был предателем, а я — единственным, кто теперь решал ее судьбу. Что я буду с ней делать, когда найду Ромашкина? Изначальный план был прост: забрать документы, вернуть дочь. Чистый бизнес. Но теперь Теперь все усложнилось. Ее присутствие здесь, в моем стерильном мире, было подобно вирусу. Оно нарушало привычный порядок вещей, заставляло меня думать о том, о чем я давно забыл. Я установил правила для нее. Но теперь я понимал, что эти правила нужны и мне самому. Держать дистанцию. Не поддаваться импульсам. Помнить, что она — всего лишь инструмент. Трофей. Гарантия. Но, глядя на ее одинокую фигуру у окна, я с неприятной ясностью осознал, что этот хрупкий трофей становится для меня чем-то большим. Он становится наваждением. И это была самая большая опасность, с которой я сталкивался за последние десять лет. Опасность, исходившая не от врагов с оружием, а от напуганной двадцатилетней девочки с глазами цвета неба и карандашом в руке.