Книга Лекарство от одиночества, страница 38 – Юлия Резник

— Нет. Нас никто не ждет, — с непонятно откуда взявшейся в голосе горечью рублю я и опять осекаюсь, да. Потому что зачем? Бутенко — Юрин приятель. Это пока мы вместе, кажется, что у меня полно друзей, а случись что — они все встанут на сторону Юры. Уж если мои родители встали…

— В каком смысле?

— В прямом.

— Не понимаю.

— Спроси у своего друга. Он объяснит, — отчего-то злюсь. Злюсь противоестественно и неправильно. Как будто авансом. Руки Бутенко, колдующие над заварником, замирают. «Боже, разве кто-то еще пьет чай вот так, по старинке? Он не в курсе существования чайных пакетиков?!» — психую на ровном месте. Ни с чего. Опять. Долбаная истеричка! Вообще себя не узнаю в последнее время.

Сжав кулаки, отвлекаюсь на Мишку, который как набросился с порога на кота, так и висит на нем, похрюкивая и повизгивая от восторга, и дышу, дышу, заставляя себя успокоиться.

— Я спрашиваю у своей подруги, — тихо замечает Георгий. — Что у вас происходит?

Со всхлипом вздохнув, поднимаю глаза на Бутенко. Тот хмурится. Кивает на стоящее у панорамного окна кресло, мол, садись. Ну, я и сажусь, не стоять же! Георгий опять куда-то отходит, но только для того, чтобы вернуться с двумя чашками, от которых поднимается пар.

— Здесь всякие травки. Для нервов.

Наши глаза с Бутенко встречаются. Становится не по себе.

— Спасибо.

— Давай, Эльвира Валерьевна. Смелей.

Нерешительно пожевав губу, оборачиваюсь к Мишке и, убедившись, что маленькому непоседе нет до нас никакого дела, начинаю свой рассказ. Тот, к удивлению, выходит довольно коротким. Борисыч в курсе основных моментов, а что касается деталей, то их немного.

— Ну, вот и все, собственно. Теперь можешь жечь…

— Ты про что? — хмыкает Бутенко, отставляя чашку.

— Тебе же наверняка захочется вступиться за друга. Рассказать мне, как я неправа. Ну, чего смотришь? Мужская солидарность. Я все понимаю.

— Я лучше воздержусь от комментариев.

— Вот как? И почему же?

— Потому что ты права. Юра — мой друг. А в том, что касается тебя, я могу быть чудовищно необъективен.

Пока я глупо моргаю в попытке как-то осмыслить, что он имел в виду, Георгий поднимается из кресла и, бросив взгляд на часы, негромко замечает:

— Поздно уже.

— Д-да, — запинаюсь, — надо ехать.

— Надо.

В каком смысле он необъективен в том, что касается меня? Почему необъективен? Он же не хочет сказать… нет, конечно. Боже, ну что за глупости лезут мне в голову?!

— Мишка, сынок, давай прощаться с дядей Георгием.

Мишка никуда ехать не хочет. Ему и тут хорошо. С котом. Затаскиваю его в машину с боем, пообещав, что мы непременно вернемся. За время, пока мы чаевничали, погода совсем испортилась. Туман сгустился, и начался дождь.

— Езжай осторожно, Эля.

— Да, конечно. Спасибо за все.

Ну, вроде бы попрощались. Надо, и правда, ехать. Только почему-то Бутенко не торопится в дом. И пока он стоит, я тоже не решаюсь тронуться с места. Поколебавшись, опускаю стекло:

— Все-таки ты явно что-то хочешь мне сказать, Георгий.

Бутенко вскидывается. Помолчав, достает сигареты. Засовывает одну в рот. Чиркает зажигалкой и затягивается.

— Я могу выбить тебе контракт от своего отделения. Но тогда, сама понимаешь, специализироваться тебе придется на онкологии, и отпахать у меня не один год. Считай, продаешься в рабство.