Книга Папа для Капризули, страница 52 – Рин Скай

— Я сама отнесу документы в бухгалтерию, — говорит она, едва я беру папку в руки.

— Спасибо, я в состоянии пройти два этажа, — сухо отвечаю я.

— Григорий Андреевич просил подготовить письма? Я уже сделала черновики.

— Конечно. Кто бы сомневался.

Она смотрит на меня с таким злым выражением, что у меня сразу начинает дергаться глаз.

И так весь день. Она буквально выхватывает у меня бумаги, перехватывает звонки, лезет в каждую мелочь. К обеду я еще пытаюсь бороться за задачи, но к трем часам уже устаю, а к вечеру просто машу рукой.

Хочет все делать сама — пусть делает. Может, хоть ногти себе сотрет об клавиатуру.

Григорий Андреевич за весь день вызывает меня только по делу. Говорит ровно, спокойно, как будто утреннего разговора в кабинете не было, что бесит неимоверно.

К концу рабочего дня я собираю сумку и почти сбегаю из приемной, когда он ловит меня в коридоре.

— Антонина.

Я останавливаюсь, хотя очень хочется сделать вид, что не слышу.

Он подходит ближе. Слишком близко для рабочего коридора.

— Я заеду за тобой в семь. Поужинаем вместе?

Я поднимаю на него глаза.

— Не надо.

Он едва заметно хмурится.

— Почему?

— Потому что я не поеду.

— Антонина…

— Я спешу в садик за Аришкой, — перебиваю я. — А потом домой. И вообще я устала. Так что никакого ужина.

Он смотрит на меня несколько секунд, будто взвешивает, спорить или нет.

— Хорошо, — говорит наконец. — После сотрясения тебе действительно не стоит себя перегружать.

Я моргаю.

Нет, слова вроде бы правильные. Но тон у него такой, что я сразу слышу издевку.

— Спасибо за заботу, Григорий Андреевич, — отвечаю я с ледяной вежливостью.

— Всегда пожалуйста.

Вот теперь точно издевка.

Я разворачиваюсь и ухожу, стараясь не стучать каблуками слишком уж яростно.

Вечером, когда Аришка засыпает, я сажусь на край дивана и еще минут пять смотрю в телефон. Завтра у нее утренник. Начало с утра, а на работу мне ехать просто смешно, ведь через полчаса опять отпрашиваться.

Я все-таки пишу начальству сообщение:

«Завтра утром я буду на утреннике у Аришки. Вы меня отпустили»

Смотрю на экран, и сама понимаю, как это звучит.

Ответ приходит через минуту:

«Я помню»

И все.

Я еще сильнее злюсь. На него. На себя. На это дурацкое короткое сообщение.

Утром я собираю Аришку так, будто у нас не утренник, а королевский бал. Наряжаю ее в красивое платье, поправляю белые колготки, прикалываю к ее волосам любимую блестящую заколку.

Она крутится перед зеркалом и вдруг спрашивает:

— Мам, а дядя Гриша придет?

Я замираю с расческой в руках.

— Не знаю, зайка.

— Но он же обещал.

— Обещал, — тихо говорю я. — Но у взрослых бывает работа.

Она сразу грустнеет.

— Я хотела ему стих рассказать.

У меня внутри все болезненно сжимается.

— Ты мне расскажешь. И всем расскажешь. Ты у меня самая красивая. И умная.

Пока мы идем в садик, я прокручиваю в голове вчерашний разговор в коридоре и все больше убеждаю себя, что он не придет. Имеет полное право не прийти. Я сама его оттолкнула.

В актовом зале душно и шумно. Мамы занимают первые ряды, кто-то уже включает телефон на запись, кто-то поправляет детям банты прямо на бегу. Отцов почти нет.

Я сажусь сбоку, чтобы Аришка сразу меня видела. Она выбегает с другими детьми, выстраивается в ряд, но вместо того, чтобы смотреть на музыкального руководителя, все время высматривает зал.