Книга Прости меня, отец, страница 132 – Катерина Сент-Клер

Я медленно отпиваю из своего стакана, позволяя огненной жидкости согреть горло.

— Грешница, – повторяю я, обдумывая это слово. – Дьявол работает тонко, используя как невинных, так и порочных людей. Но иногда ему нужна помощь, чтобы строить свои козни.

Глаза Эрика сужаются, его веселье угасает:

— Что ты хочешь сказать?

Наклонившись вперед, я отставляю бокал в сторону и провожу рукой по потрепанной Библии, лежащей на столике. Сакральная книга кажется тяжелой. Ее вес – осязаемое напоминание о священном долге, который я исполняю.

— Я верю, что Господь испытывает меня, – говорю я, и мой голос обретает пыл. – Он показывает мне развращенность тех, кто говорит о своем благочестии, но при этом замышляет зло под покровом тьмы.

Эрик неловко ерзает на месте, осознавая, что эта ночь готовит для него нечто большее, чем просто праздный разговор.

— О чем ты, блять, говоришь?

— Ты говорил об Иден как о соблазне, орудии разврата, – я продолжаю уже шепотом. – Но именно ты позволил этому соблазну укорениться, отравить тебя. Именно ты стал орудием дьявола.

Библия холодит мне руку, но это меня успокаивает. Я медленно открываю ее и перехожу к отрывку, который стал для меня путеводной звездой в эти неспокойные времена: «И если твоя правая рука влечет тебя ко греху, то отсеки ее и отбрось прочь. Лучше тебе потерять часть тела, чем все твое тело пойдет в ад».

Глаза Эрика расширяются, на лице мелькает страх:

— Что ты делаешь?

Я встаю и направляюсь к нему спокойным решительным шагом. Алкоголь сделал свое дело, лишив его осторожности.

— Видишь ли, Эрик, – говорю я, в моем голосе звучит мрачная мелодия мести и веры, – иногда единственный способ очистить душу – это полностью удалить источник порока.

Эрик усмехается, его бравада возвращается:

— Ты думаешь, что ты такой благородный, Роман? Ты всего лишь очередная марионетка в дьявольской игре, пытающаяся изобразить из себя спасителя.

Оскорбление задевает за живое. Я крепче сжимаю стакан, под напором его слов трескается все мое самообладание. Я разбиваю стекло в руке, осколки режут кожу, пока я в ярости смотрю на него.

— Ты понятия не имеешь, кто я такой, – шиплю я, мой голос дрожит от праведного гнева.

Смех Эрика обрывается, когда я выхватываю осколок из кучи на полу. Его глаза расширяются от шока и ужаса, когда я приближаюсь к нему, края стекла вспыхивают в тусклом свете.

— Я твой Страшный Суд, – произношу я с мрачной решительностью.

Быстрым движением я вдавливаю осколок стекла в его шею, острие рассекает плоть и мышцы. Глаза Эрика выпучиваются, рот открывается в беззвучном крике, пока он борется с неизбежным. Кровь льется из раны, пачкая одежду и ковер под ним.

Пока жизнь покидает его, я возношу безмолвную молитву, сердце тяжелеет от осознания тяжести моего поступка. «Прости меня, Господи, ибо я действовал как Твое орудие. Пусть этот поступок искупит грех, который пытался распространить свою тьму».

Тело Эрика падает ничком. Я отступаю назад, тяжело дыша, на моих плечах лежит тяжесть божественного возмездия.

В комнате воцаряется тишина, если не считать слабого шепота молитвы на моих губах и тихого шелеста Библии, которую я закрываю.

Я смотрю на безжизненное тело Эрика; остатки разбитого стекла и кровь мрачно свидетельствуют о моем божественном долге. В комнате все еще звучит эхо от тяжести содеянного – вызов Эрика был встречен справедливостью, которую мог осуществить только праведник. Я делаю глубокий вдох, чувствуя, как огонь гнева остывает, превращаясь в холодную решимость.