Книга Прости меня, отец, страница 20 – Катерина Сент-Клер

— Мои руки, – продолжает она, – если папа увидит шрамы, он меня убьет.

Вспомнив о короткой сегодняшней встрече с Дэвидом Фолкнером, я понимаю, что она не преувеличивает.

Казалось бы, большинство родителей могли бы выказать добродетель сострадания, увидев, как она изранена. Сделать очевидные выводы, почему это так. Но, видимо, Фолкнеры не так наблюдательны, или же им просто насрать.

Я снимаю фланелевую рубашку и накидываю ей на плечи, продеваю руки в рукава. И в то же время не могу не взглянуть на ее идеальную грудь, видимую сквозь тонкую ткань ее топа. Мысль о ее пальцах, сжимающих мои волосы, пока я исследую ее дальше, искушает меня невыносимо. Как долго еще я смогу терпеть эту муку, прежде чем поддамся желанию? Я чувствую ее запах на своих пальцах, когда застегиваю пуговицы на рубашке, и это делает желание позже прикоснуться к себе этой рукой невыносимо привлекательным.

— Я провожу тебя до двери…

— Нет, – вскрикивает она, беспорядочно мотая головой. – Эйден наверняка уже придумал для них историю…

— Я уверен, что твои родители предпочтут правду, сказанную их священником, любой истории, придуманной твоим братцем, – отрезаю я, а ее глаза сощуриваются при внезапном напоминании о моем чине.

Священник – вот кто я для этой девушки.

— Священник, – фыркает она. – Я думала, что в основном священники предпочитают, чтобы юные послушники сосали им за закрытыми дверями.

Это утверждение чудовищно, но, к несчастью, правдиво для некоторых церковников.

Прикасаться к ребенку таким образом не просто грешно. Это омерзительно.

На свете мало вещей, из-за которых я готов сойти в ад, но убийство тех, кто издевается над детьми, пожалуй, одна из них. И я никогда не раскаюсь.

— Это не для меня, – усмехаюсь я.

— А что тогда для тебя? Любишь находить впечатлительных девушек и делать с ними, что пожелаешь? – спрашивает она, пытаясь вызнать что-то еще.

Она хочет знать, была ли она единственной, с кем я позволил себе такое.

Наклоняясь ближе, я шепчу:

— Иден, если тебе интересно, как часто я это делаю, то ты будешь удивлена, узнав, что я всегда мог удержать себя от прикосновения к женщине, – мой голос становится мягче, когда я добавляю: – Можешь представить, как я поражен твоим вкусом, который еще чувствую на языке. Это удивило меня так же, как и тебя.

Ее щеки краснеют, и я вижу, что теперь ей недостает уверенности, чтобы оттолкнуть меня. Не уверен, что она удовлетворена моим ответом, но нет причины говорить ей что-то, кроме правды. Кажется, она принимает сказанное – пока что – и поворачивает голову к двери своего дома.

— Что ж, больше этого не случится, – отрезает она, и меня пронзает злость при мысли о том, что это было всего лишь один раз.

Она права.

Я не могу позволить, чтобы это случилось еще раз.

— Мы можем просто покончить со всем этим? – спрашивает она, очевидно вымотанная.

Я киваю и позволяю ей пройти, чтобы показать дорогу. Я прячу руки в карманы, чтобы поправить стояк, пока мы идем: его не выходит игнорировать.

До этой минуты я был так поглощен Иден, что не обращал внимания на дом перед нами. Исполинский символ богатства. Белый фасад сияет под точечным светом, огромные окна с темными жалюзи и внушительная черная парадная дверь создают впечатление тщательно контролируемого совершенства. Крыльцо с высокими колоннами и безупречными ступеньками, ведущими ко входу, источает пугающее спокойствие. Большой балкон на втором этаже с полностью стеклянными дверями нависает над ухоженным изумрудным газоном, украшенным царственными кустами и деревьями. Тщательно продуманная картина, но тишина за ней намекает на что-то темное внутри.