Книга Девиант, страница 211 – Гидеон Торн

За тяжёлой бархатной ширмой свет был ещё более приглушённым.

Дед сидел в глубоком кожаном кресле. Стоило мне сделать шаг внутрь, как иллюзия его былого величия, которую я бережно хранила в памяти, с треском раскололась. Он выглядел не просто плохо — он выглядел как человек, стремительно сдававший позиции. Лицо осунулось, седые виски казались серебряными в полумраке, а выцветший взгляд, некогда резавший сталью, сейчас тускло отражал свет лампы. И всё же, несмотря на то, что врачи оставили ему от силы год, из которого половина уже пролетела, в его фигуре по-прежнему угадывался деспотичный, властный патриарх, не терпящий возражений.

Он скользнул по мне своим тяжёлым взглядом, от которого по спине привычно пробежал холодок. Кустистые брови сошлись у переносицы.

— Садись, Агата, — раздался его сухой голос.

Я молча опустилась на стул напротив. Персефона бесшумно скользнула к его креслу и села рядом, по правую руку от деда. В её непроницаемом андроидном изяществе и том, как она плавно расправила подол тёмного платья, читалась готовность контролировать каждый его вдох. Они сидели плечом к плечу — создатель империи и его самое совершенное, преданное творение.

Дед неторопливо перевёл дыхание. Даже в этой болезненной медлительности сквозило его чудаковатое нежелание признавать собственную слабость. Он заставил меня выждать пару секунд, демонстрируя, что, несмотря на моё сегодняшнее выступление в Палате, правила здесь всё ещё диктует он.

— Ты ведь знаешь, почему я предложил тебе встретиться? — спросил он, глядя прямо на меня.

— Потому что я разрушаю твою компанию? — неуверенно предположила я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

Дед промолчал. Он медленно потянулся к бокалу с тяжёлым тёмным алкоголем, который стоял перед ним на столе. Тонкие пальцы Персефоны вздрогнули — она сделала едва заметное движение, пытаясь его остановить, но старик жёстко проигнорировал её и сделал глубокий глоток.

— Эта компания начала разрушаться уже давно, — сухо произнёс он, опуская бокал. — Сразу после смерти твоей матери.

— Разве? — я нахмурилась, искренне не понимая, к чему он клонит. — Акции «Эйдолона» все эти годы постоянно росли вверх. Мы ставили рекорды по прибыли.

Дед горько усмехнулся, и в его глазах мелькнуло искреннее презрение:

— Вот почему у вас, молодых, всё всегда сводится к грёбаным деньгам? Деньги, деньги, деньги… Что твой отец, что твои недоумки-братья. Запомни, Агата: деньгами невозможно решить все проблемы. Здоровье вот, — он тяжело, со свистом кашлянул в кулак, — совсем не купишь. Ни за какие миллиарды.

— Тогда почему, по-твоему, она рушилась?

— Потому что она потеряла то, на чём строилась, — любовь.

Дед сделал ещё один глоток, не обращая внимания на беззвучный, укоризненный вздох Персефоны.

— Понимаешь, Агата, всю мою жизнь меня вела исключительно любовь. К жене, к дочери, к тому, что я создавал своими руками. Когда умерла моя Светлана, я не знал, как дышать. Хотел бросить чёртов бизнес, запереться в четырёх стенах. Но не мог. У меня на руках осталась маленькая Мария. Я должен был обеспечить ей будущее, защитить её, и я очень старался. Да, где-то я был не самым мудрым отцом, где-то — излишне импульсивным и жёстким, но я любил её больше жизни. И я любил своих созданий. Я искренне желал, чтобы мои машины дарили тепло и преданность тем, кто, как и я когда-то, остался в этом мире одинок.