Книга Одиннадцать огней Азеры, страница 122 – Лина Розен

Ардали поняла: она и сама выглядела иначе. Это осознание приковало девушку к темному стеклу, заставляя затеряться среди отражений.

Тонкая красная палочка Ловчих, установленная на подставку из камня, с тихим шипением загорелась и осыпалась искрами. Хасил затушил пламя, позволяя терпкому аромату дерева распространиться по комнате.

Слуга Хаоса что-то пробормотал сзади, но девушка не смогла обернуться к нему. Она почувствовала, как погружается в черноту, смешанную с дымом.

«Дым и зеркала, – зашептали голоса. – Тень, чего ты хочешь?»

«Узнать, кто я».

«Мы можем показать лишь то, что знаем».

«Смотри внимательно».

«Ты вспомнишь».

Хаос раскрылся перед девушкой всеми оттенками тьмы, в бесконечности полотна которой то и дело проскальзывали искры красного и белого света. Фигуры отделялись от тьмы и становились ее частью снова и снова, словно результаты несделанных выборов и неизбранных дорог.

Разум видел все одновременно, но сначала понимал одно, а потом другое. Он пытался отделить причину от следствия и в этих попытках терял над происходящим власть. Чем слабее он становился, тем большую силу приобретала незримая, бесконечная пустота.

Мама заболела. Она почти постоянно спала, а, просыпаясь, не узнавала собственной дочери.

Милийцы ночницами кружили вокруг старого дома, предлагая помочь, но от их помощи веяло хищным ожиданием. Они будто жаждали ускорить исход, чтобы увидеть первыми, что случится.

В Печальницу у нее закончились дрова для очага и еда. Большие поленья не загорались, и, пытаясь разрубить их сама, она роняла одно за другим. Упрямо продолжая попытки раздобыть немного древесины для огня, она закончила работу с синяками и болью в руках.

Она легла на пол возле кровати, на которой тихо лежала мама, разглядывая сколы на потолке и жалея, что существа Хаоса не видят снов. Печаль поднималась откуда-то снизу, отдаваясь в горле прогорклым привкусом.

То ли песня, то ли молитва – она шептала шестистишие, любимое в Печальницу милийцами, желая отогнать грусть. От него странным образом увеличивались силы.

— Страж ворот грез и сна, – вновь начала она. – Открой врата, открой...

— Не пой это! – мама остановила ее, просыпаясь и болезненно щурясь после сна. Девушка потушила стоящую у кровати свечу, зная, что от нее болят мамины глаза.

— Ты... узнаешь меня? – неуверенно спросила она.

— Ты звала меня, – сказала она, и взгляд ее впервые за последние мгновения стал осмысленным. – Стояла у темного стекла, пока дым скрывал от меня твой образ. Я не могла коснуться тебя.

— Вот же, я здесь, мама! – воскликнула она, хватаясь за прохладную руку матери. – Чувствуешь? Я с тобой. Я очень люблю тебя!

Она ощущала эту любовь как большой плотный шар, расположенный между животом и грудью. Шар раздувался каждый раз, когда она смотрела на спящую фигуру матери.

— Я очень больна.

— Знаю, – она постаралась незаметно сглотнуть. – Но не беспокойся за меня. Я делаю все, как ты говорила, мама. Ты предупреждала, что милийцам нельзя доверять, и сегодня я сама наколола дров, чтобы сварить нам зерна. Давай я покормлю тебя!

Она метнулась к очагу, снимая горшок с остатками то ли каши, то ли супа, и, перелив содержимое в тарелку, вернулась к кровати. Мама улыбнулась, но в ее глазах не было блеска.