Онлайн книга «Одиннадцать огней Азеры»
|
— Во сколько? — Часам к восьми. Когда зайдет солнце. — Хорошо, – он прикрыл глаза, улыбаясь. Сквозь верхушки деревьев пробивалось солнце. Цветущие яблони качали ветвями, сбрасывая лепесток за лепестком. Он вцепился в руль. Деревья слились в одно. — Однако подавляет не это. Я словно... перестал чувствовать. Так странно. Я не ожидал. Она открыла окно. Слабый ветер сушил глаза – достаточно, чтобы сдержать слезы, но недостаточно для того, чтобы не ощущать ничего. Так все и закончится? Она была права? Он повернулся, свободной рукой касаясь ее плеча. Неощутимо, едва сминая ткань, чтобы в следующий миг сжать до боли. Она не сумела ответить. Не успела понять. — Сюда! Проснулась! Голоса, свет, боль... и горло... так давит... — Показатели падают! Холодно. Жарко. Шумно. — Глазго – одиннадцать! Она не чувствовала кончиков пальцев. Она хотела дышать. — Десять! Что-то пищало, жужжало, свистело, шуршало. Сон ускользал, как ртуть. — Восемь! — Держите! Иссохший душил ее. Она пыталась сбросить груз. — Уходит в регресс! — Девять! Жжение на макушке, на лбу, на запястьях. Ее пытались сжечь? — Десять! Где он? Почему оставил в огне? — Одиннадцать! — Закрепить! Нога дернулась сама по себе. На щеках выступили слезы. — Тринадцать! Короткий вдох смешался с прогорклым кашлем. Ари оглушил свет. Боль прошедших дней врезалась в кожу цепями. Целая жизнь – от сменивших обличья сезонов до цветения в ночи. Видевшие керосиновые лампы часы пробили двенадцать. Профессор сделал отрезвляюще холодный глоток и опрокинул стакан, позволяя воде стечь по волосам, щекам и подбородку. Он слизнул каплю с губ, давая ощущениям на миг овладеть им. Прошлое затаилось под внимательным взглядом. Мужчина стер капли белоснежным полотенцем и, отбросив его, разгладил складку на лбу. Бледное лицо напоминало об опустошающих последних днях, но глаза блестели. Он вернулся за стол. Полуденный свет проникал сквозь высокое арочное окно, оседая на стопках бумаг паутиной теней. Из-под нераскрытых писем профессор вытащил папку, нетерпеливо развязал веревку, стряхивая с кончиков пальцев осыпающиеся нити, и раскрыл дело Аридель Мефилар. Он пролистал страницы, пробегая взглядом по отчетам врачей: «Авария... Подозрение на черепно-мозговую... третья неделя... не подает признаков... рефлекторное дыхание сохранено... шестая неделя... динамика...». Все это он мог определить и сам. Его интересовало другое. Профессор коснулся близко прилегающих друг к другу букв, выведенных с сильным нажимом на смятом листе: «Прошу уволить меня по собственному желанию. Причина: я схожу... Требуется поправить здоровье». Неофициальные свидетельства отражали правду лучше, чем архивы. Он ценил записи, имеющие отношение к истории, но сам время от времени множил бессмысленные документы – за редким исключением. «Я, Далия Мефилар, отказываюсь от претензий к профессору и позволяю использовать средства, которые тот сочтет необходимыми, если это вернет мне дочь». Она была его исключением – внешне и внутренне почти совершенным. Он уступил ей. Не потому, что, покинув сцену, она не утратила талант привлекать зрителей. Просто игнорировать эту женщину профессор не мог, как не хотел. «Все началось с эксперимента. После рассказа Д. я осознал, что наткнулся на феномен. Девушка пережила аварию и провела в коме одиннадцать недель, но ее показатели...» |