Книга Жена дракона. Ты не поверил мне дважды!, страница 23 – Кристина Юраш

Я прижал пальцы к виску, жалея, что предоставил им карету. Благородство требовало не бросать в беде. К тому же, зная Ламонта, вряд ли кто-то еще согласиться ехать с ним домой.

— Годами цепляются за призраков, милорд, — пальцы Ламонта барабанили по черному ониксу трости. — За честь. За клятвы. За глупую веру, что завтра лед растает. Он не растает.

Я молчал. В горле стояла сухая горечь. «Да помолчи ты уже, Ламонт! Богами заклинаю!», — бросил я на него короткий взгляд. Я пытался подготовиться к разговору с женой от которого зависело все. Наш брак, наше будущее, наши отношения.

— Моя покойная супруга, к примеру, лгала так воздушно, что я иногда аплодировал в уме. — Ламонт усмехнулся. — Если бы не был посмешищем столицы, возможно бы, делал бы это вслух.

— Дядя, — голос Миреллы прозвучал тихо, но твердо, как треск льда.

Я посмотрел на Миреллу с пониманием. Как она умудряется выдерживать дядю? Уму непостижимо. Мне даже стало ее жаль.

— Что? Я называю вещи своими именами. Иллюзии — роскошь для тех, у кого есть время умирать медленно! — продолжал Ламонт с философским вздохом.

Я отвернулся к стеклу.

Иллюзии.

Слово липло к языку, вызывая приступ тошноты. В памяти вспыхнуло лицо Эрисалии. Не то, что она показывала при дворе, с улыбкой и идеальной осанкой. А то, сегодняшнее.

Точнее, наверное, уже вчерашнее.

Размазанная пудра, сбитое дыхание, пальцы, вцепившиеся в мой рукав, словно в последнюю опору. И этот свет. Багровый, безжалостный, как кровавая рана.

«Если ты сейчас уйдешь… я могу умереть».

Я сжал кулаки. Кожа на костяшках натянулась, стала белой.

Ложь.

Браслет не ошибался. Триста лет безупречной службы. Он видел ее насквозь. Слова ничто по сравнению с древней магией, которая веками берегла правду в доме Гарзар.

— Иногда, — Ламонт понизил голос, рассуждая скорее с самим собой, чем со мной, — неправильный выбор стоит слишком дорого. А верное решение всё это время сидит рядом. Молчит. Ждет. Не требует доказательств.

Мирелла резко вскинула голову. Щеки покрылись неестественным румянцем.

— Дядя!

Я посмотрел на нее. Она была хрупкой, бледной, честной, спокойной. Такой, какая не стала бы ломать комедию перед королевским выездом. В ее жесте, в ее взгляде сквозила покорность. А те редкие упреки, которые она бросала дяде, — ничто по сравнению со вчерашним представлением с «умиранием».

Мысль прокралась сама, скользкая и предательская: а что, если надо было выбрать её?

Я отсек её мгновенно. Резко, с внутренним рыком.

Нет.

Даже если бы время повернулось вспять, даже если бы я стоял перед алтарем вновь, зная всё, что ждет впереди, я бы снова указал на Эрисалию.

Наверное.

Проклятие! Я уже ничего не знаю наверняка. Мне кажется, что все мои мысли превратились в комок горькой тошноты в горле и в раздражение.

От этой внутренней правды стало только хуже. Тяжелее.

Карета дернулась и замерла. Лакей распахнул дверцу. В салон рванулся сырой, ледяной воздух, пахнущий мокрым камнем и цветущими липами.

Я вышел первым, вдыхая сладкий запах цветущих лип, запах дома. Сапоги утопли в луже. Дождь мгновенно нашел щели в плаще, но я не почувствовал холода. Внутри всё сжалось в тугой узел предчувствия нового витка семейного скандала.

Мирелла поднялась следом, чтобы попрощаться. Я подал руку механически, выверенным жестом, отточенным годами этикета. Её пальцы легли в мою ладонь — холодные, невесомые, дрожащие.