Книга Жена дракона. Ты не поверил мне дважды!, страница 93 – Кристина Юраш

Тишина. Опасная. Очень опасная. Воздух в комнате словно превратился в лед.

— Не смейте, — голос Марты стал ледяным, стальным.

— Что?

— Не смейте говорить о ней так.

Я открыла рот, чтобы возразить, но вдруг с леденящей ясностью поняла. Для Марты Эрисалия уже не человек. Не живая женщина с ее недостатками, капризами и страхами. Она — память. Она — легенда. Она — добрая, безупречная хозяйка, которая помогала слугам и никогда не повышала голос.

Мертвых всегда любят проще, чем живых. Их удобно любить, потому что они больше не могут тебя разочаровать.

— Вы получили место в этом доме, — тихо, но твердо сказала Марта, подходя почти вплотную. — Теплую комнату. Еду. Работу. Даже лакея проверяют неделями, а посудомойку берут только по безупречным рекомендациям. А вас приняли сразу.

Я невольно сжала кулаки, ногти впились в ладони.

— Это мой дом.

— Нет, — Марта покачала головой. Очень медленно, с пугающей, неумолимой уверенностью. — Не ваш.

Боль прошла насквозь. Как отточенный нож, рассекающий плоть.

— Этот дом принадлежит герцогу Гарзару. А госпожа Эрисалия похоронена в семейной усыпальнице.

Я перестала дышать. Легкие отказались вбирать этот пропитанный лавандой и ложью воздух.

— Поэтому забудьте свои сказки!

Марта устало закрыла глаза, словно разговаривала с безнадежно больным человеком, чью агонию уже ничем не облегчить.

— Это не сказки, — прошептала я, чувствуя, как по щеке скатывается предательская слеза.

— Для вас — возможно, — Марта наклонилась ко мне, и ее глаза сверкнули фанатичным огнем. — Для герцога это издевательство над памятью женщины, которую он любил.

Любил.

Слово ударило сильнее всего. Потому что это была правда. Сегодня утром я видела эту любовь собственными глазами, видела, как он целовал кружево перчатки.

— Поэтому, — произнесла Марта, выпрямляясь и разглаживая складки на своем переднике, — если хотите сохранить работу и крышу над головой, научитесь молчать.

Я долго смотрела на нее, на эту женщину, которая оплакивала меня больше, чем я сама. Потом тихо спросила:

— Вы так красиво рассказываете о том, что весь дом рыдает. Но кто-то же подмешал яд ей в ужин?

Слова прозвучали как удар. Марта побледнела.

— Где были все эти любящие люди? Где была кухарка? Где был садовник? Где были вы? Почему никто не взломал дверь, не вызвал ей доктора?

Марта побледнела так резко, словно я ударила ее не словами, а ладонью прямо в висок.

На одно мгновение, короткое, как вспышка молнии, маска безупречной старшей горничной треснула и осыпалась. Я увидела не женщину с туго затянутым узлом на затылке, не цербера в крахмальном переднике, чьим голосом можно было резать стекло.

Я увидела человека.

Живого.

Испуганного до дрожи в коленях.

Ее пальцы судорожно впились в складки юбки, побелев на костяшках. Губы, обычно сжатые в тонкую недовольную линию, предательски дрогнули. Взгляд метнулся к приоткрытой двери коридора, словно ища спасения, а затем вернулся ко мне, наполненный липким животным ужасом. Слишком глубоким, слишком первобытным для простой обиды за покойную госпожу.

И вот тогда у меня внутри что-то холодно, медленно поднялось. Не боль. Не обида. Подозрение. Тонкая, острая, как лезвие бритвы, игла, проткнувшая туман моей усталости.

— Что вы сказали? — спросила Марта.