Книга Военная Академия. Искалеченная по вине генерала дракона, страница 109 – Кристина Юраш

Он действительно считает себя правым. В его искаженной реальности он — жертва, а я — неблагодарная тварь, которую нужно воспитать.

И именно в этот момент что-то внутри меня умерло, перестав надеяться.

Надежда на жалость, на понимание, на то, что в нем осталось хоть капля человечности, на спасение извне, на то, что можно договориться, объяснить, убедить, — все это рассыпалось в прах.

Осталось только одно.

Сопротивление.

Глухое. Упрямое. Тотальное.

До последнего вдоха. До последней капли крови. До самой смерти, если понадобится.

Потому что больше не позволю ему уничтожать меня.

Никогда.

Я выпрямилась, чувствуя, как дрожь в ногах сменяется твердой, холодной решимостью. Я посмотрела ему прямо в глаза. И впервые за долгие месяцы не отвела взгляд.

— Попробуй, — тихо сказала я.

Несколько секунд он просто смотрел на меня, а потом улыбнулся снова. Но теперь эта улыбка была другой.

Глава 93

Я смотрела на его тонкие пальцы в перчатках. На темную, безупречно отглаженную ткань рукава. На то, как спокойно он поправлял золотую запонку, будто собирался не запирать меня в деревянном гробу, а ехать на светский прием, где ему подадут шампанское и попросят произнести тост.

Его движения были лишены суеты. В них не было ни злости, ни спешки. Только пугающая, выверенная уверенность человека, который давно перестал считать это преступлением. Для него это был просто порядок. Возвращение вещи на полку.

Потом мой взгляд сполз ниже.

К сундуку.

Крышка была распахнута, обнажая темную, ничем не освещенную пасть. По краям дерева тускло мерцали выгравированные знаки. Они не светились, не гудели. Они просто были. Холодные, вросшие в дерево, словно шрамы. От них внутри всё похолодело, сжалось в тугой ледяной комок. Я знала, что это за начертания. Их выжигают на клетках для пленных вражеских магов. Я помню лекцию об этом.

Они запирают всё: крик, магию, надежду.

Фландр проследил за моим взглядом и улыбнулся. Та самая, знакомая до тошноты улыбка. Мягкая. Прощающая.

— Нравится? — спросил он почти нежно. — Я учел прошлые ошибки. В этот раз ты не сможешь кричать. Точнее, сможешь, но никто тебя не услышит.

Комната качнулась. Пол под ногами вдруг стал вязким, неустойчивым. На секунду меня накрыло запахом затхлости, старой древесины и собственного кислого пота. Я снова была там. В темноте. В тесноте, где воздух заканчивается слишком быстро, а собственный пульс грохочет так громко, будто кто-то бьет кулаком по крышке изнутри. Легкие сжались, отказываясь вдыхать.

Нет!

Фландр сделал шаг. Сапоги не ступали, а скользили по ковру.

— Не надо так смотреть, любовь моя. — Его голос был бархатным, обволакивающим. — Ты ведь сама виновата. Я пытался быть мягким. Пытался быть разумным. Но ты снова заставляешь меня принимать неприятные меры.

Я почувствовала тошноту от слов «неприятные меры». Для каких-то семей «неприятные меры» — не купить очередную шляпку. Но в семье Соулкенов — это погребение живьем!

Я отступила на шаг. Спина почти сразу уперлась в острый край тяжелого стола. Отступать было некуда. В воздухе запахло морозом. Это кровь прилила к носу, превращая все в запах морозной крови.

— Ты больной, — сквозь зубы сказала я.

Голос прозвучал тише, чем хотелось. Сухой, сорванный, но он прозвучал.