Книга Песня для Генри, страница 2 – Лила Лимоновая

По очереди нас направляли к психологу. Из-за причины смерти, конечно. «Трагические обстоятельства» — так они называли суицид официально. Слухи успели распространиться со скоростью света. И нас, выпускников, как малышей, обрабатывали под видом заботы. Типа мы не понимаем, зачем на самом деле нас допрашивают, по сто раз одно и тоже. И зачем появился детектив, какого хера он тут шастает постоянно, проверяет, а точно ли суицид или на самом деле «трагические обстоятельства». Ясное дело, это никому не нравилось. Хорошо выражали происходящее слова Карлоса: «Из-за одной странной серой мыши, которая жить не хотела, нам теперь пожить нормально не дадут».

Не обессудь, Карлос тебя считал мышью. Вживую он бы тебе не осмелился сказать — так-то ты была девочка не из робкого десятка, отчаянной местами. А после смерти, пожалуйста, многие люди вдруг начали в открытую обсыпать тебя разными эпитетами, плохими, хорошими, порой неоправданно жестокими или наоборот слащавыми, лишь бы языками почесать. Ну не сразу, понятное дело. Первое время они имитировали шок, участливость, а кто-то даже какую-никакую грусть. Соблюли нормы приличия, и на том спасибо.

Знаешь, я, кстати, тоже имитировал. Когда меня вызвали к психологу, я сидел и говорил, как и все, точно болванчик, что мне жаль, что ты была вроде норм. Блять, до чего же тошно вспоминать. Типа я знал какой ты была! Да с чего бы вдруг. И с чего мне тебя жалеть? И почему вообще все взрослые хотят это слышать? Если я не выражу соболезнования, то я что окажусь плохим человеком? Если я встану, прямо перед столом психолога, и скажу правду: «Да, я её не знал и мне плевать. Какая разница девочка она или кто. Люди постоянно умирают». То всё? Меня вычеркнут из этого социального сценария. Введут в графу «под наблюдение». Внимание! У нас тут подозрительный тип, потенциально проблемный.

Ну это я сейчас фантазирую, а тогда я просто роботом отвечал, не задумывался. А внутри, кроме кромешной пустоты, ничего не было. Я на вечер памяти не пошёл даже. Там выступали ребята из местной школьной группы, с музыкального класса, короче, мне показалось, будет скукотища и я слинял по-хитрому. Наткнулся на рыжую, Дейзи из параллельного. Ну ты её видела… Я собирался свалить подальше, а она: «Ой, Генри! Милый, поехали пивка попьём, поразвлекаемся…», типа всё нормально.

Где-то примерно к тому часу, когда в зале зажигали свечи, подносили цветы, я держал рыжие волосы в кулаке, пока она отсасывала у меня на парковке за магазином. Я запомнил, потому что этот посредственный минет явно не стоил последствий. До сих пор не знаю, кто нас заметил и доложил директору, все же находились в этом грёбаном зале, якобы чтили твою память.

Меня вызвали на следующий день. Дейзи, ну, она что, покрутила хвостом и отмазалась, а меня мистер Андерс прихватил жёстко за яйца. Ты не представляешь, сколько раз у меня пытался выудить разными формулировками в каких отношениях мы с тобой состояли. Он так осторожничал. Я уже потом понял, чего он пытался добиться. Считал, что я не просто так покинул церемонию прощания. Ха, типа меня это настолько трогает. Не могу смотреть на твою фотографию. Кстати, несуразную, огромную фотку, с чёрной лентой, распечатанную на глянцевой бумаге, поставленную прямо там, где девки из группы болельщиц обычно трясут своими жопами. Фотку, где ты… тут должно быть барабанное юмористическое вступление… катаешься на сноуборде, на каком-то европейском курорте. И лица-то почти не видно за солнцезащитной маской. Непонятно кто ты вообще.