Книга Комон, стьюпид! или Африканское сафари для дуры, страница 19 – Наталия Доманчук

Как же я могла? Да очень просто! Страна нуждалась в новом дыхании! Нужно было как-то разбудить Герцена. «Аврора» должна была сыграть свою роль в истории. «Аврора» должна была зацепить всех этих глупых мальчишек и открыть им глаза на меня. Но никто не зацепился.

Потом годы взяли свое, и из велосипеда я превратилась в мотоцикл с коляской.

Сейчас, как и всегда, я недовольна фигурой, своими мыслями, да и вообще всей своей неудавшейся жизнью.

Живу только для того, чтобы посмотреть, что ждет меня впереди.

Но вернемся к нашим баранам.

Анька, естественно, машину водить не умела. Как оказалось.

Денис опять стал читать нравоучения о том, что нельзя так легкомысленно относиться к жизни, и, посадив нас с Анькой в машину, начал урок вождения.

К вечеру он разрешил нам, вернее Аньке, порулить самостоятельно. Несколько раз мы проехались от его дома к нашему, медленно, со скоростью сорок километров в час, и только потом, перекрестившись, брат уехал домой. В ответ на просьбу Инги остаться и поболтать с девочками, то есть с нами, он только хмуро на нее посмотрел и шепнул:

— Быстро в машину.

А мне действительно очень захотелось, чтобы она осталась с нами. Не из-за того, что мне ее было жалко. Просто вчера мы так увлеклись обсуждением моих любовных похождений, что совсем забыли поговорить о том, что было с Анькой и Ингой.

— Да, кстати, ты не рассказала мне, как вчера провела время, — спросила я у Аньки, когда машина Дениса исчезла за воротами.

— Никак, — пожала она плечами и направилась к дому.

— Что значит «никак». У тебя был с кем-то секс?

— Не было. Зато у меня «трамц-бумц» до сих пор в ушах стоит.

— Так что, ты только танцевала и все?

— Это можно назвать танцами?

— И ни с кем не познакомилась?

— Нет. И как я понимаю, то, что вчера произошло с тобой, знакомством тоже назвать нельзя.

Я пожала плечами:

— Зато мне классно было.

— Не сомневаюсь.

Когда мы зашли в дом, я вдруг заревела и сказала:

— Ань, мне так плохо.

Анька не на шутку испугалась:

— Как плохо? Что-то болит?

— Да.

— Что? Говори, что болит?

— Хвостик.

— Какой хвостик? О чем ты говоришь? Что с тобой?

— Мой хвостик. Мне тридцать с хвостиком. Вот он и болит.

Анька облегченно вздохнула.

— Там уже не хвостик, а целый хвост, — и, немного помолчав, добавила: — Дура ты, Лорик!

Я заревела еще громче.

— Вот и я об этом. Мне столько лет, а я дура, и у меня нет ни профессии, ни семьи — ничего, — вытирая слезы ладонью, причитала я.

— Фу, какая ты некрасивая, когда плачешь, — вдруг выдала Анька.

Я перестала реветь и посмотрела на нее.

— А что, можно плакать красиво?

— Конечно. Вот смотри.

Она взяла в руки платок, села за стол, и из ее глаз потекли, нет, просто посыпались, слезинки-горошины. Они так красиво падали, а Анька сидела ровно, выпрямив спину, смотрела куда-то вдаль и тихонько вытирала слезы красивым кружевным платочком.

— Ну, а ты чего плачешь? — спросила я.

— А почему мне не плакать? — вопросом на вопрос ответила она. — У меня, между прочим, тоже хвост имеется, и на семь месяцев больше, чем твой, а ни семьи, ни любимого у меня тоже нет.

— Слушай, а можно так научиться плакать? — вдруг спросила я.

Анька театрально захлопала ресницами.

— А что, красиво, да?

— Очень, — ответила я, — я просто потрясена, какая ты хорошенькая, когда плачешь!