Книга Игры судьбы, страница 83 – Любовь Матвеева

Конечно, участникам исторических событий нелегко разобраться, где правда, где ложь, но время всё ставит на свои места. Только оно – ВРЕМЯ – во всём разберётся, всё оценит.

Воспоминания Н.Е.Морозова, 1924 г.р.

В Петропавловск приехал я в 1950 году, после окончания Тульской школы машинистов, где проучился три года. Позади были трудное детство, оккупация, фронт, потери и приобретения. И стал Петропавловск для меня

второй родиной. Но в старческих снах – а мне уже за 85 – ясно снится настоящая родина – Орловщина! Среднерусская возвышенность, увалы, овраги, дубовые перелески и смешанные леса… Весной начинает тлеть опавший дубовый лист, в рощи прилетают соловьи, и кажется в эту пору, что поёт вся Орловская земля! Деревни, бедные и убогие, размётаны по

лесам, по оврагам, дорог нет… Сейчас-то щемит душу оторванность тамошних деревень от всего мира, а что было в пору моего далёкого детства!

Мой отец – Ефим Кириллович Морозов, в своё время стал участником событий революции 1905 года и у Советской власти был в авторитете, будучи сельским активистом. Но когда в 1931 году в тех местах началась насильная

коллективизация, не согласился подвергнуть этому свою семью! Отдав дом в деревне своей старшей, уже замужней дочери, переехал он в убогую железнодорожную сторожку в четырёх километрах от города Мценска. Стал работать путевым обходчиком на железной дороге. И здесь работал он добросовестно, как привык в своём крестьянском хозяйстве. Настолько добросовестно, что, когда в 1936 году в Москве состоялся слёт стахановцев-железнодорожников, он не только был туда послан от Тульской железной дороги, но и получил награду из рук самого наркома – Лазаря Кагановича, как ударник Сталинского призыва!

Сидеть сложа руки в нашей семье не было заведено, да и скудного отцовского заработка семье не хватало. Надо было чем-то кормиться. На новом месте понемногу завели скотину, распахали землю вокруг сторожки – соток двадцать, поставили сарай. Копать землю лопатой отец не разрешал —

считал, что это вредно для земли и урожая. Одалживал он у своего свата лошадь и сам вспахивал землю, как положено, плугом. Дальше уже – сажать, содержать землю в порядке, было обязанностью матери. Она успешно с этим справлялась, и мы, дети, помогали ей чем могли. Весной 1941 года по какой-то причине получилась задержка с посадкой картошки. В середине мая неподалёку от нас в живописной выемке железнодорожного полотна,

поросшего елями и сиренью, остановился большой табор цыган. Цыганки – известно – карты в руки и пошли по деревням. Мужики тоже не прочь были заработать. И нанял мой отец старого цыгана с лошадью.

Помогал им и кто-то из его товарищей – железнодорожников. И вот наши двадцать соток были вспаханы, картошка посажена под плуг, и все облегчённо вздохнули. Мать собрала нехитрое угощение на стол, появилась

и припасённая для такого случая бутылка водки. Многое память не сохранила, а этот вечер помню хорошо. Уставшие и довольные, отец с цыганом, опрокидывая рюмку за рюмкой, задушевно беседовали за столом, мать возилась у печки, а я, сидя на пороге, готовился ке зачёту по немецкому языку.

К тому времени я заканчивал восьмой класс в школе при железной дороге города Мценска. Хорошо помню и свою учительницу по немецкому языку – Галину Фёдоровну. Она очень любила свой предмет, к нам была очень строгой и требовательной, прийти на её урок неготовым было немыслимо. Все объяснения на уроке давались только по-немецки. Может, этим и объяснялись наши успехи? Тогда я и предположить не мог, что знание немецкого языка спасёт мне жизнь во время оккупации! А пока я громко выкрикивал склонения имён существительных, пытаясь их лучше запомнить. В какой-то момент цыган, сидя за столом, стал внимательно вслушиваться.