Книга Лабиринты любви, страница 45 – Эвелина Гольдман

Встаю на ноги, и вставляю в нее член до конца. Похуй на резину, я не могу. С ней не получается по-другому. Она дергается, но продолжает стонать. Ебу её, попка колышется от шлепков тел, а она начинает ласкать себя правой рукой. Это сносит мне башку. Я начинаю трахать её быстрее, убирая её ручку.

— Малышка, я трахаю, а ты течешь, — расставляю правила. Она стонет, извивается, ей нравится. Двигаюсь ещё быстрее, резко вытаскиваю член, а в меня, теплой струей, летит прозрачная жидкость. Она кричит и содрагается. Ох, как я это люблю. Я проделываю такое несколько раз и разворачиваю Лину к себе лицом, поднимаю на руки, а сам сажусь. Впиваюсь в её губы, а она сразу начинает двигаться. Прыгает на мне, стонет мне в рот.

Я опускаю голову к её груди и пытаюсь словить её, прыгающий сосок, губами. Словив, я начинаю лизать его. Лина стонет, притягиваю меня ближе за волосы.

Чувствую, что её ножки устали, беру за попку, а сам опрокидываюсь назад. Чуть приподнимаюсь и начинаю трахать сам. Лина громко кричит. Смотрю, как прыгают её сиськи, как красиво лицо краснеет, как пошло шлепаются тела. Наши глаза встречаются, а её киска резко сокращается на моем члене. Кончает. Громко, сладко. Дав малышке передышку, я ставлю её на ноги, потом опускаю на колени и говорю:

— Я кончу в рот, — я не спрашиваю, потому что я просто сделаю это. Я так хочу. Она кивает головой, — Открой рот и высуни язык, — она повинуется. Надрачиваю и так скользкий член, смотрю на розовый язычок, направляю головку ей в рот и кончаю. Я так не кончал никогда в жизни. Я по-моему даже стонал. Лина проглатывает и вытирает рот. Блядь, даже такой блядский жест у нее выходит невинно. Она сама не знает, что делает со мной. Поднимаю её и целую в губы, никогда не делаю такого после минета, но с ней я стер все свои «нет» и просто делаю, что хочу. Это потому что я чувствую к ней большее, чем просто симпатию.

— Это было просто потрясающе, — говорю я, гладя обнаженную, влажную спинку. Лина гладит мою в ответ.

— Это было потрясающе, — вторит мне. Я выжил из нее все силы. Да и из себя тоже. Несу в душ, мою себя и её. После укладываю в постель. Она прижимается ко мне, а я понимаю, что молчать больше не буду:

— Я тебя люблю, — признаюсь я. Так и есть, я люблю её. Люблю все в ней.

Она молчит, перестает дышать, а потом выдыхает и говорит в ответ:

— И я тебя люблю, — самое ценное для меня. Её любовь.

— Спасибо, что ты есть, — говорю я, смотря в светлую макушку.

— И тебе спасибо, — прижимается.

— Откуда у тебя шрам на спине? — решаю спросить я.

— В детстве с коня упала и сильно спину повредила, была операция и вот шрам остался, сильно портит, да? — спрашивает обеспокоенно.

— Тебя ничего не портит, ты совершена, — целую, обнимаю и чувствую себя самым счастливым, — я тебя так люблю, — и ответ, ответ который для меня самый важный и ценный.

Когда Лина призналась мне в любви тогда, на яхте- я растерялся. Потому что меня не за что любить. Мне такое не говорят, но она полюбила. Я тогда мог ей сказать это в ответ, но я не понял. Не понял, что полюбил её так быстро, только за то, что она другая. Когда следил за ней, стоя в машине возле её дома, смотря на нее идущей по парку, смотрящую на детей, цветы, мир. Она видела на оболочку, она видела именно сам мир. Как она говорила с лошадьми. Как каталась верхом, а сама искренне улыбаясь. Полюбил её скромность и простоту, чистоту и доброту. Она даже при нападках этой Карины держалась, как королева. Я был счастлив с ней. Я боюсь потерять её. Боюсь больше всего.