Книга Жены убийц и их тайная жизнь, страница 107 – Элизабет Арнотт

Когда, спустя некоторое время, она просыпается, в комнате уже темно. Ноет шея – Беверли отключилась в неестественной позе. Щеку саднит в том месте, где подсохла слюна. Уже наступило похмелье – отсюда и тяжесть в голове, и жажда. Беверли обводит комнату мутным взглядом. Вроде вещи на своих местах; тогда почему самый воздух пропитан тревогой?

Беверли вздрагивает – в холле какой-то шум.

Это хлопнула дверь.

Беверли не в силах шевельнуться. Звук повторяется. В ужасе Беверли видит на столе вазу – ту самую, которую она каждый вечер водружает на стопку книг, положенную, в свою очередь, на буфет, которым Беверли никогда не забывает забаррикадировать парадную дверь. А вчера вот забыла, потому что находилась во власти потрясения и душевной опустошенности.

Беверли вскакивает, бежит в холл. Опять этот звук, и теперь ясно, откуда он. Парадная дверь, открытая с минуту назад, еще слегка покачивается.

Тревога жжет каждый сантиметр кожи. Беверли мчится вверх по ступеням – ее легкие готовы лопнуть, голова гудит. Еще с лестничной площадки видно, что дверь в комнату Бенджамина открыта. Беверли бросается туда, уже зная, что найдет постельку пустой.

В панике она врывается в комнату Одри, сдергивает одеяло, выдыхает: ее дочь спокойно спит. Беверли подхватывает девочку на руки, игнорируя ее сонное недовольство, и спешит вниз.

Уже на улице Беверли озирается, но скорости не сбавляет. Неловко и больно бежать босиком по асфальту, в самое ухо хнычет Одри – но Беверли не остановится, о нет. У Бенджамина очередной приступ сомнамбулизма, но уйти далеко мальчик не мог. Он ведь совсем еще малыш.

Главное – не рассматривать иной сценарий: что Бенджамин не своими ножками покинул спальню. Беверли даже мысли об этом не допустит – не имеет права.

В доме напротив колыхнулись шторы. Ну конечно: Кристофер Эплтон бодрствует. У него телевизор вообще не выключается, в любое время дня и ночи окна подсвечены изнутри. Открывается дверь, и вот, пожалуйста – на крыльце возникает сомнительный сосед. Еще и спрашивает Беверли, в порядке ли она.

— Мой сын! – орет Беверли на старика. – Это вы его похитили?!

— Что? – Мистер Эплтон мотает головой, в недоуменном испуге таращит глаза.

— Он ведь еще ребенок! – в отчаянии выкрикивает Беверли.

Одри переходит на полноценный плач. Беверли, не помня себя, срывается с места. Девочка оттягивает ей руки, но времени терять нельзя.

Сколько она вот так бежит по улице, как еще не взорвались ее легкие, не подвело сердце, как ее ноги несут – Беверли не знает. Не помнит, как попала в незнакомый квартал, не представляет, на какое расстояние удалилась от дома, будто в тумане видит названия улиц. Может, она бегает по кругу; ей кажется, что улицы совершенно одинаковы. Дома, белые изгороди, дорогие автомобили превратились в одну смазанную спираль.

Беверли уже не различает, где право, где лево. Не слышит собственного дыхания. Не чувствует босыми ступнями шероховатостей асфальта. И вдруг, за бог весть каким по счету поворотом, видит свое дитя. Выдох облегчения столь глубок, что Беверли буквально складывается пополам. Ее мальчик стоит посреди дороги и внимательно смотрит в сторону одного из домов. «Бенджамин!» – зовет Беверли. Никакой реакции. Беверли поудобнее подхватывает Одри, снова пускается бегом – защитить, спасти сына. Почти падает на колени, обессиленная, в нескольких дюймах от Бенджамина, тянет его к себе свободной рукой, крепко прижимает к груди. Мальчик безучастен. Беверли прослеживает за его взглядом. Перед ней дом, почти неотличимый от ее собственного: то же крыльцо, такой же заборчик из белого штакетника, ухоженный садик, любовно выкрашенная парадная дверь. А над дверью, покачиваясь, висит на крюке мертвое тело.