Книга Сын своей матери. История идеальной семьи, в которой вырос психопат-насильник, страница 215 – Джек Олсен

— Я раньше была парикмахером, – объяснила она свою уверенность.

Перекрестный допрос Джиглера временами превращался почти в спор:

— Когда происходит такое, вы действительно хотите смотреть ему в лицо?

— Еще бы! Я хочу запомнить его лицо.

Он пытался расшатать ее показания, уточняя детали – цвет волос, черты лица, освещение. Она не отступала:

— Я все еще думаю, что он похож на испанца.

После ее показаний баланс в зале казался примерно равным: защита отыграла часть позиций, но обвинение укрепилось.

Утром среды выступила Стефани Гиббс. Она описала нападение и заявила, что узнала нападавшего по голосу.

— Вот этот мужчина, – сказала она, указывая на Коу.

Однако на перекрестном допросе выяснилось, что сразу после преступления она говорила полиции, что лица не видела.

— Это правда?

— Да.

В зале поднялся шум: выходило, что обвинение опирается почти исключительно на опознание по голосу. Брокетт попытался сгладить это:

— Вы также обращали внимание на рост и другие особенности?

— Да… но в основном на голос.

В версии обвинения образовалась заметная трещина.

Айрин Пул выглядела рассерженной, давая показания позже в среду утром, но злилась она не только на своего насильника – на себя тоже. Изнасилование не отпускало ее ни днем ни ночью. Она не могла сосредоточиться на работе, просыпалась от кошмаров и часами лежала без сна. Полгода она снова и снова прокручивала один и тот же момент: как увидела мужчину, бегущего ей навстречу по трассе, – и не убежала. Эта мысль не давала ей покоя.

Ей по-прежнему было слишком стыдно говорить об этом даже со взрослыми детьми.

Она рассказала присяжным, как он пытался затолкать ей в рот перчатку, пока она кричала:

— Будь ты проклят! Будь ты проклят!

Она говорила, как он бросил ее на землю, изнасиловал и «истерзал» – порезал ей рот, ушиб шею, оставил большой синяк на руке.

— Целую неделю я чувствовала себя так, будто меня кто-то убил, – сказала она.

Когда она процитировала его слова – «У тебя хорошая мохнатка» – голос ее сорвался.

Джиглер тихо спросил:

— Вы также говорили, что у него были прыщи или оспины?

— Я сказала, что у него было несколько отметин… пятен на лице.

По его ходатайству Коу подвели к ней почти вплотную – лицо в тридцати сантиметрах. Несколько секунд он молча смотрел ей в глаза, затем вернулся на место.

— Вы видите какие-нибудь оспины или прыщи?

— Нет… возможно…

— Вам не нужно объяснять. Вы видите?

— У него есть один изъян. Но нет, я не вижу ни одного.

Защита снова выиграла.

Последней выступала Джини Мейс. Она говорила слабым голосом, явно напуганная. Ее партнер, отец ее ребенка, в последнее время вел себя так, будто виновата она сама, и она знала, что он будет читать каждое слово ее показаний.

Она рассказала, как мужчина бросил ее на землю и засунул ей в горло прихватку.

— Не делай мне больно. У меня маленький мальчик, – сказала она тогда.

— Я не сделаю тебе больно, если будешь делать то, что я говорю. У меня есть нож, и я пущу его в ход, – ответил он.

Описывая голос, она сказала:

— Не слишком грубый, не низкий и не высокий… просто мягкий. Он не говорил грубо. Мягче, чем я ожидала.

Она рассказала, как он мастурбировал на ее белье и забрал двадцать долларов. Затем ей показали «вещественное доказательство № 16» – прихватки, изъятые в доме Коу. Она посмотрела на них и сказала, что они такие же – по форме и цвету.