Книга Септет расстроенных душ, страница 47 – Кэсси Крауз

— Но химия…

— И лучевая терапия. Три года безостановочной боли, операций, падения тромбоцитов и лейкоцитов, переливаний, сборов денег и ожидания снова плохих анализов. Долгожданная ремиссия и полгода нормальной жизни. А потом, – Дороти щелкает в воздухе пальцами, и от меня не укрывается, как сильно трясется при этом ее рука, – метастазы в крови, метастазы в мягких тканях, метастазы везде. Лечение закончилось. Четыре месяца в Лондонском хосписе на пластырях морфина и обезболивающих. После этого Софи попросила отпустить ее домой. Ее историю болезни отправили в Плимут. Врач с препаратами приезжает к ней оттуда.

— Но почему…

— Потому что она умирает, Ребекка! – почти в голос всхлипывает побелевшая Дороти. Хорошо, что остальные почти достигли вершины холма и не могут нас услышать. – Морфин помогает ей гаснуть почти без боли. Почти, потому что теперь недостаточно даже его. Софи было восемнадцать. Она поступила в Лондонский Университет искусств.

— Я его закончила! – некстати вырывается у меня, за что Дороти смеряет меня просто уничтожающим взглядом.

— А Софи даже до него не доехала. Веришь, нет, но за все эти четыре года адской боли и поломанной судьбы она ни разу не заплакала. Я не знаю, что творится в ее рыжей голове. Она будто не понимает, как это все несправедливо! Как страшно и тяжело… – Дороти злобно всхлипывает и стирает с пухлой щечки горькую слезу.

— Сколько?.. – выдыхаю я, но кому в горле от этого легче не становится.

Дороти окидывает меня взглядом с ног до головы. Мы с ней одного роста. Маленькие молодые женщины. Но с такими разными судьбами. Городская пташка с красивым маникюром, золотыми сережками и блестящими волосами и деревенская рыбка с обветренными губами и в выгоревшей на солнце футболке.

Но в наших таких разных глазах сейчас блестят совершенно одинаковые слезы. Жалости и страха перед смертью.

— Если очень повезет, – вздыхает Дороти, – Софи увидит, как Джинбери победил на ежегодной ярмарке.

Груз ответственности моментально обрушивается на мои плечи. Теперь я вылезу из кожи, но зубами вырву победу у кого бы ни пришлось.

— Я сделаю все, что в моих силах. – Честно обещаю я, смахивая слезинку.

— Ты мне не нравишься. – Отвечает Дороти. – Но так уж вышло, что ты наша последняя надежда.

Софи нетерпеливо зовет нас с вершины холма, и мы продолжаем путь, возобновив между собой дистанцию.

Ла-Манш прекрасен. Серый, как пепел, с дымкой на размытом горизонте. Морской ветер оседает солью на губах, а крики чаек рассекают глубокое дыхание волн, набегающих на песчаный берег.

Софи поднимается с инвалидной коляски и пересаживается на край холма между Россом и Сьюзен. Я опускаюсь тут же, Дороти – чуть поодаль. Свесив ноги в пустоту обрыва, мы смотрим на пролив. Я замечаю деревянный пирс, с которого в воду сигают мальчишки в пестрых плавках. На галечном пляже с порослями сухой травы сидят люди рядом с большим красным зонтом.

Но мне вспоминается другой пляж, другое время. Другие люди. Летняя поездка в Брайтон с Дексом, парнями, Лотти и Элси. Как мы визжали и смеялись, бегая по воде. Как Дерек поймал меня, и мы вместе ринулись в пролив с того, другого, пирса.

— Ты погрустнела, Бекки, – замечает Софи, хмуря тонкие рыжие бровки.

— Нет, нет, все хорошо, – отвечаю я, тряхнув кудрями, отгоняя печальные воспоминания.