Книга Соперники по любви, страница 34 – Диана Эванс

Он оборачивается резко, будто от удара и я вижу его глаза, в них такая боль, что у меня сердце разрывается на части, падает куда-то вниз и разбивается вдребезги.

— Не могла? — переспрашивает он, и голос его звучит хрипло, срываясь на словах. — Три года, Ксения. Три года, мать твою, у меня есть сын, о котором я не знал. Два года он рос без меня. Первые шаги, первые слова, первые зубы — всего этого не было. Я пропустил два года жизни моего ребенка. И ты говоришь мне, что не могла?

— Я пыталась тебя защитить, — шепчу я, и слезы заливают лицо, капают на простыню, на руки, на кровать. — Понимаешь? Защитить.

— Защитить? — Он смеется горько, зло, надрывно, и смех этот режет по живому, как нож. — Защитить от чего, Ксения? От правды? От того, что я имел право знать с первого дня? От того, что я отец?

— От того, что ты бы бросил карьеру, — выкрикиваю я в отчаянии. — От того, что возненавидел бы меня за то, что я сделала. От того, что мы оба сломали бы друг другу жизнь в попытках разобраться с этим.

— А сейчас? — Он подходит ближе, и я вижу, что по его щекам тоже текут слезы, и это так невероятно, так невозможно, так чудовищно, что у меня перехватывает дыхание. Рауль Ортис, который не плакал даже после самых страшных поражений, стоит передо мной и плачет. — Сейчас мы не сломали себе жизнь? Я только что понял, что люблю тебя больше жизни, сильнее, чем что-либо на свете, и тут же узнаю, что два года был отцом и не знал этого. Это, по-твоему, не сломанная жизнь, Ксения?

Я молчу. Потому что нечего сказать. Потому что он прав и что я действительно дура, трусиха и такая идиотка, которая боялась всего на свете и в итоге сделала больно всем — и ему, и себе, и сыну, который рос без отца.

— Я могу увидеть его? — спрашивает вдруг тихо, и голос его меняется, в нем появляется что-то новое, что-то, чего я не ожидала услышать. Надежда, такая осторожная, робкая, почти детская надежда.

— Что? — переспрашиваю я, не веря своим ушам.

— Сына. — Он смотрит на меня в упор, и глаза его, еще влажные от слез, горят каким-то новым светом. — Я могу увидеть сына, Ксения? Имею я на это право?

Я киваю, не в силах говорить, потому что ком в горле душит, не дает произнести ни звука.

— У него твои глаза, — шепчу наконец, когда голос возвращается. — Такие же, с золотыми искрами. И твоя улыбка, когда он улыбается, у меня сердце останавливается. И он уже машет ракеткой, Рауль. Представляешь? В два года машет ракеткой, и у него получается. Тренеры говорят, талант.

Рауль закрывает глаза. Прислоняется лбом к стене, опирается рукой, и я вижу, как дрожит его спина, как он борется с собой, с эмоциями, с этой новостью, которая перевернула все.

— Господи, — говорит он тихо, почти неслышно. — Господи, Ксения. У меня сын. Ему д года и он бьет ракеткой.

Я встаю с кровати, заворачиваясь в простыню, подхожу к нему сзади. Осторожно касаюсь спины и провожу рукой по напряженным мышцам, чувствуя, как они дрожат под пальцами.

— Прости меня, — шепчу я в его спину. — Пожалуйста, Рауль. Я дура. Самая большая дура на свете. Я боялась. Боялась, что ты не захочешь ребенка. Боялась, что захочешь, но возненавидишь меня за то, что я не сказала раньше. Я не желала, чтобы тебе пришлось выбирать между тобой и карьерой. Боялась всего и в итоге сделала только хуже.