Книга Черная роза, страница 137 – Диана Крымская

Никогда еще она не испытывала такого возбуждения!.. Робер отвечал ей!.. Ее пальцы чувствовали это! Он принадлежал ей… он был в ее власти! Она брала его… хоть и одурманенного сном — но брала!

Он вновь вздохнул и пошевелился. Она приподняла голову и взглянула ему в лицо. Оно расслабилось, губы разомкнулись. Он улыбнулся. Не может быть! Чтобы он улыбнулся — и так нежно?.. И вдруг он явственно, хотя и тихо, произнес:

— Доминик…

Бланш отшатнулась от него. Если бы он проснулся и ударил ее… Если бы ее окатили ледяной водой с ног до головы, — это поразило бы ее меньше. Но это имя!!!

Желание королевы мгновенно исчезло. Одно слово герцога разрушило все волшебство, всю неповторимость этой минуты, когда она посчитала его своим и была так близко от сладостной победы. Но она потерпела поражение — самое ужасное в своей жизни! Она могла овладеть им, — но он принадлежал бы не ей… не ей он сдавался в плен, не ей отвечало его прекрасное тело. А Доминик де Руссильон!

Робер все же любил эту рыжеволосую девчонку! Теперь Бланш была в этом уверена!

Если бы он проснулся и сказал ей, что любит Доминик, — она бы все равно сомневалась в том, говорит ли он правду; если бы она увидела его в объятиях другой женщины, даже той же Доминик, — королева простила бы его, оправдав это похотью, которой подчинены все мужчиы.

Но де Немюр назвал имя Доминик во сне, не контролируя себя. Во сне солгать он не мог! Он любил Доминик!..

Бланш почувствовала, как застучала в висках прилившая к голове кровь. Ее затрясло, а пальцы рук конвульсивно скрючились. Приступ бешенства, не меньший, чем недавний приступ де Немюра, овладевал королевой. Из нежной Селены она на глазах превращалась в безжалостную Артемиду, которую злосчастный Актеон застал при ее купании в гроте, и которого разъяренная богиня превратила в оленя и отдала на растерзание его собственным собакам.

Да, Бланш была в похожем состоянии. Будь у нее в руках кинжал — она, возможно, зарезала бы своего спящего кузена. Будь при ней свора псов — натравила бы их на него.

Но королева подавила вспышку ярости. Она сказала себе: «Я отомщу им обоим! И своему кузену Роберто, и его любимой Доминик… Скоро, совсем скоро свершится моя месть!»

Пылающая и разгневанная, она быстрым шагом вышла из спальни Розамонды, которая вместе с Инес де Луна сидела на диванчике и показывала первой даме ее величества свою вышивку.

Розамонда была все это время как на иголках; разговаривая с Инес, она постоянно прислушивалась к тому, что происходит в соседней комнате. Но там царила мертвая тишина, которая страшила девушку даже больше, чем если бы оттуда раздались крики.

Когда королева не вышла — а скорее выбежала из спальни, обе герцогини вскочили на ноги, — и в ужасе увидели, каким багровым и исказившимся до неузнаваемости стало лицо ее величества.

Не говоря ни слова, Бланш устремилась к двери, и Инес де Луна побежала за ней. А Розамонда, едва оставшись одна, с не меньшей быстротой кинулась в свою спальню. Ужасное подозрение охватило девушку — что королева убила де Немюра!

…Но, к огромному облегчению Розамонды, герцог по-прежнему спал, и нежная улыбка озаряла его лицо.

Выдумка Очо на счет лунатизма де Немюра была неплоха; но дело было в том, что Доминик уже знала о происшествии в спальне королевы и о покушении де Немюра на жизнь Рауля; и узнала девушка это от Очо. Карлик обманул королеву, когда сказал ей, что ходил к герцогине де Ноайль справляться о здоровье герцога. Вернее, он там был. Но сначала, сразу после того, как Розамонда и де Парди увели де Немюра, Очо отправился выяснять, отчего герцог так обезумел.