Книга Фиалковое сердце Питбуля, страница 21 – Лана Муар

— Разогреваемся, разогреваемся, разогреваемся! – хлопнув несколько раз в ладоши, Линда, злющая, как собака, неторопливо обходит зал, кутая плечи в пуховый платок и, словно цербер рявкает на решивших пофилонить или поболтать. – Альсаева! Я сказала греться, а не языком молотить! Журавлёва, тебя это тоже касается! Работаем! Владлен! Надень что-нибудь теплое! Не хватало, чтобы ты простыл. Кого я за тебя поставлю? Игнатьева?

— Линда Аскольдовна, не волнуйтесь, меня любовь греет! – Вовка шлёт женщине воздушный поцелуй, чем изрядно подбешивает ее и веселит нас.

— Владлен!!! – зычный, похожий на гудок парохода голос, а мы с девчонками разворачивается к станку, чтобы не получить от кипящей Аскольдовны за хихиканье. – И-и-и раз, и два. И раз, и два. Тянем носок! Симонова! Лучше тянем!

Можно сколь угодно долго не понимать Аскольдовну и ее зашоренность в плане музыки или неприязнь к современным танцам, но чего у нее не отнять, так это любовь к балету. Безумная, положенная на алтарь и возведённая в культ. Когда-то она танцевала в Большом, ездила по странам с труппой. Прима с большой буквы. До мозга костей. Жесткая, порой жестокая женщина, требующая от каждого из своих учеников того, что требовали от нее самой – максимум и ещё немного больше. Не удивительно, что уже к середине разогрева многие девчонки поснимали кофты и туники, а парни запахли тем самым австралопитековым – обратная сторона красоты балета. Репетиции, дисциплина, диета, снова репетиции… Все, чтобы потом выйти на сцену в белоснежной пачке и танцевать, уже не думая о том как поднята рука или вытянут носок, за которым Аскольдовна следит каждую секунду. Зычно окрикивает, иногда взрывается, требуя повторять одно и то же движение сотни раз, выводя его в идеал. И может, мне бы доставалось намного меньше других, останься я во втором составе, но Линда что-то увидела во мне, придя новым хореографом в прошлом году. Сперва перевела в основной, а потом и вовсе потеснила Лору с ее пьедестала. И хотя нам обеим тяжело далась такая рокировка, мы с Ларисой не стали цапаться, как обычно бывает в войнах за первое место. Может, потому что она видела, что я не собиралась идти по головам, а Аскольдовна приняла решение сама, без моих намеков? Не знаю. Мне до сих пор становится неловко, когда в раздевалке заходит разговор о новой афише, на которой теперь мои фамилия и фотография, а не ее.

Вытерев и встряхнув ладони, Вова кивает, а я уже в который раз начинаю связку пируэтов навстречу к парню под громкий счёт Аскольдовны. Он поднимает меня над головой, выполняя завершающую классическую поддержку, и мы оба замираем. Ждем вердикта Аскольдовны, медленно обходящей нас с зашкаливающий критичностью во взгляде.

— Эвридика, руки выше и расслабь ладони. Владлен, сколько можно говорить про спину!?

Вова, как по мне, и так стоит с прямой спиной, но видимо этого недостаточно для Аскольдовны. Подходит, что-то поправляет в его позиции, и я чувствую, что начинаю медленно сползать вниз. Ладони у Вовы – проклятие и неизбежная тема наших с Ларисой разговоров. Вечно потеющие и до ужаса скользкие. Я уже падала, выскользнув из них, и Лора тоже, но далеко не два и даже не десять раз, хоть она и легче меня.

— Линда Аскольдовна! – предупредительно шепчу, боясь не то что пошевелиться, а даже вздохнуть чуть глубже, чем никак.