Книга Арс. Между кровью и любовью, страница 109 – Мая Фролова

Ради меня.

Отец сказал это вслух.

Я посмотрел на него.

— Я знаю.

Телефон на столе завибрировал.

Все замолчали.

Не мой.

Евин.

Тот самый, с разбитым экраном.

В него пришло сообщение с неизвестного номера.

Одна строка.

Включи телевизор через пять минут.

Ниже ссылка.

Я смотрел на экран.

Руки впервые за весь день стали ледяными.

Север подошёл.

Отец тоже.

Мы подключили ноутбук к большому экрану в кабинете.

Никто не говорил.

Пять минут растянулись так, будто кто-то специально решил показать мне, насколько медленно может двигаться время.

Появилось изображение.

Сначала пустая комната.

Бетонная стена.

Стул.

Потом в кадр ввели Еву.

И в этот момент во мне не осталось ничего, кроме желания убить каждого человека, который к ней прикоснулся.

Тимур

Еву посадили на стул перед камерой.

Я перестал слышать всё остальное.

Комнату.

Отца.

Севера.

Собственное дыхание.

Остался только экран.

У неё была разбита губа. На левой щеке уже темнел синяк, волосы спутались, на виске засохла кровь. Куртки не было. Блузка порвана у плеча, несколько пуговиц отсутствовали, ткань сбилась так, что Ева всё время машинально пыталась прикрыться связанными руками.

Не потому, что была раздета полностью.

Нет.

Но достаточно, чтобы я понял, зачем это сделали.

Не ради неё.

Для меня.

Чтобы показать, что чужие руки уже касались её одежды, таскали, били, решали, как она будет сидеть перед камерой.

Чтобы я смотрел и ничего не мог сделать.

У меня внутри всё превратилось в одно сплошное желание убивать.

Ева подняла голову.

Сначала медленно.

Будто это движение причиняло боль.

И посмотрела прямо в камеру.

Не могла видеть меня.

Но в какой-то момент мне показалось, что смотрит именно на меня.

Глаза были красными.

Не только от слёз.

От усталости, боли, возможно, удара по голове.

Но сознание ясное.

Она понимала, что происходит.

Рядом в кадр вошёл Беляев.

Я сжал край стола так сильно, что ногти впились в ладонь.

Он взял Еву за подбородок и повернул лицо к камере.

Вот тогда я сорвался.

— Убери от неё руки, сука.

Глупо.

Он не слышал.

Трансляция шла только в одну сторону.

Но я всё равно сказал.

Ева резко дёрнула голову, освобождаясь от его пальцев.

Беляев ударил её.

Не сильно настолько, чтобы сбить со стула.

Но достаточно, чтобы голова дёрнулась в сторону.

Я шагнул к экрану.

Север схватил меня за предплечье.

Не удерживать.

Просто напомнить, что экран невозможно убить.

Я выдернул руку.

— Я его нахуй разорву.

Никто не сказал, что не надо.

Даже отец.

Беляев ушёл из кадра.

Ева осталась.

Она медленно выпрямилась.

Губа снова начала кровить.

Я смотрел и чувствовал, как в груди становится тесно от ярости и страха.

Она была жива.

Вот единственное, что сейчас имело значение.

Жива.

Сознание не потеряла.

Сидит сама.

Дышит.

Значит, время ещё есть.

Потом в кадре появился другой мужчина.

Не Беляев.

Старше.

Он вошёл спокойно.

Без маски.

Без попытки скрыть лицо.

И первые секунды я просто смотрел.

Высокий.

Поседевшие волосы.

Возраст около пятидесяти.

Лицо изменилось.

Сильно.

Но что-то в нём было...

Я нахмурился.

Внутри появилось странное ощущение, совершенно не связанное с логикой.

Будто память узнала раньше меня.

Мужчина приблизился к Еве.

Встал за её стулом.

Положил ладонь на спинку.

И посмотрел прямо в камеру.