Книга Попаданка-врач: Нелюбимая жена хозяина завода!, страница 96 – Инесса Голд

— Поэтому ночью там будут двое рабочих и человек Ланцева.

— Рабочих выбрали по списку Фрола?

Герман помолчал.

— Список меняют. Вы составите новый.

Мне нравилось, как он теперь реагировал на сомнение: не защищал решение потому, что оно его, а проверял слабое место. Это было опасное наблюдение. Я привыкла считать его власть формой глухоты. Теперь он учился слышать, а я не знала, что делать с человеком, которого уже нельзя было удобно ненавидеть.

После вечернего обхода Герман попросил меня задержаться. На учительском столе вместо телеграммы лежала синяя папка. Он сел напротив, придерживая левым локтем край бумаги. Правая кисть оставалась в лубке; отек уменьшился, но пальцы еще слушались плохо.

— Здесь письмо в губернскую врачебную управу, - сказал он. - Я описал вашу работу после аварии, операции Павлу и Евсею, борьбу с эпидемией. Ланцев и Родион могут подтвердить.

— Вы знаете о предложении.

— Родион попросил у меня сведения, которые нужны для оформления.

— И вы дали?

— Дал то, что относится к делу.

Он достал второй лист. Это была выписка из банковской конторы. На имя Варвары Нагориной до брака внесли капитал; проценты годами перечислялись на заводские счета по доверенности мужа. Рядом лежало уведомление об отзыве этой доверенности.

— Деньги ваши, - сказал Герман. - Основная сумма и доход, который завод использовал. Я распорядился вернуть все на личный счет. Не сразу: свободных средств сейчас мало. Но обязательство заверено, и часть уже переведена.

— Варвара сама подписала доверенность?

— Да. После свадьбы. Я тогда считал естественным, что семья имеет одну кассу.

— Которой распоряжались вы.

— Да.

Он не стал объяснять, что так принято, и не спрятался за обычай.

— Еще здесь документы на дом вашей матери в губернии. Он был сдан, доход тоже шел в общую кассу. Отныне управляющий отвечает перед вами.

Я перелистнула бумаги. Они пахли свежими чернилами и холодом конторы. Две комнаты при больнице внезапно стали не мечтой и не угрозой, а одним из нескольких доступных адресов. Я могла уехать, снять жилье, работать. Герман не мог перекрыть мне дорогу кошельком или именем.

— Зачем вы это сделали сейчас?

— Потому что раньше должен был сделать и не сделал.

— Вы хотите, чтобы я отказала Родиону из благодарности?

Он поднял взгляд.

— Если бы хотел удержать вас, не писал бы рекомендацию.

— Можно удерживать долгом. Благородный поступок тоже бывает веревкой.

— Тогда не считайте его благородным. Это возврат чужого.

В классе за стеной Мелания и Ульяна пересчитывали чистое белье. Девочка спорила из-за двух простыней: Ульяна считала их годными, Мелания обнаружила подпаленные края. Голоса проникали сквозь дверь, делая разговор менее торжественным и более настоящим.

— Я не прошу вас остаться, - сказал Герман. - И не стану спрашивать, что вы ответили ему. Но до решения комиссии вам опасно ехать одной. Люди Бестужева уже пытались убить Евсея и сожгли лечебницу.

— До решения комиссии я никуда не уеду. Это моя просьба Родиону, не уступка вам.

— Понимаю.

Вот это «понимаю» задело сильнее, чем спор. Несколько недель назад я мечтала услышать, что свободна. Теперь свобода лежала в синей папке, а мысль о дороге из Рудогорска отозвалась не облегчением, а пустотой под ребрами.

Я хотела остаться у больных, закончить дело Кирилла, открыть новую лечебницу. Хотела видеть, как Павел учится двигать пальцами, как Мелания перестает прятать вопросы, как Герман снимает лубок и снова берет чашку правой рукой. Хотеть человека и хотеть жизнь рядом с ним было не одно и то же. Но между ними уже не лежала прежняя ненависть, и это пугало.